Дарья Золотова – Ночь между июлем и августом (страница 20)

— А я думал, — говорит зачем-то Тима, — что ты на ночь останешься, потом мы вместе пойдём, на метро сядем… Утром кофе вместе попьём.

У неё глаза шерудят под полуопущенными веками.

— Давай я останусь на ночь.

Тима сразу вскакивает.

— Я сейчас найду, куда презики положил!

— Опять ты со своим сексом, — губы сжимает в линию. — Я без подтекста, просто — на ночь. С тобой побуду. Утром, опять же, кофе попьём, на метро пойдём…

— Ну и на фига мне это всё? — говорит Тима.

— Тогда ты, получается, наврал? — она смеётся, но щербинку не показывает: назло будто. — И не нужен тебе кофе никакой, а нужен только секс.

Тима жалеет и себя, и что вообще поднял эту тему, потому что — ну как ей объяснить? Тут себе объяснить бы сначала.

— Как ты останешься-то? — говорит он вместо этого. — Ты же на свидание, говоришь, ехала, а не на ночь.

В дверь звонят, оповещая о пицце. Она не отвечает, идёт открывать. Тима идёт одеваться в одежду.

20:30

Она держит пиццу двумя руками, острым концом в рот. Долго-долго держит между губ, наконец отгрызает кусочек, громко, шумно разжёвывает.

— Ладно, давай расскажу тебе про секс, — решается наконец Тима, и она смешно давится и кашляет.

— Может, это я скорее должна тебе рассказывать? — тело дрожит от хохота, изо рта свисает пицца и тоже дрожит. Губы цвета тела испачканы алым.

— Ну ты же спрашивала, — говорит Тима, — почему мне как будто бы нужен только секс. Вот я тебе сейчас отвечу.

— Да я не спрашивала, я констатировала факт, — говорит она. — Но ты отвечай, я послушаю.

— Я без секса себя чувствую каким-то неполноценным, как не мужик, — говорит Тима. — Как если бы у меня члена не было, например. Только член у меня есть, а секса нет. Я уже в восьмом классе такой один во всём восьмом классе был, все надо мной смеялись.

— Так ты бы врал, — говорит она, — как остальные.

Тима хмыкает.

— А откуда ты знаешь, что они врали?

— А ты откуда знаешь, что не врали?

— Неверифицируемая теория, — говорит Тима. — Какая версия проще, если по бритве Оккама?

Она улыбается ему красноватыми от пиццы зубами.

— Вот теперь ты похож на себя в переписке, — говорит она.

— Ладно, чёрт с ней, со школой, я хотел вот сейчас до отъезда успеть, — продолжает Тима: не про бритву, про секс. — Чтобы доказать себе хотя бы… Чтобы хоть что-то хорошее… — Он путается в словах и мыслях, они наползают, налезают друг на друга. — Там ведь мне вообще не до того будет, и где я жить буду — в конуре какой-нибудь, и мне бы там хоть работу найти, не то что…

— Разве сложно программисту работу найти?

— Программистов, — говорит Тима, — там сейчас жопой жуй. А я ж ещё так себе специалист — ну, чисто мидл-говнидл. Да ладно, я не ною, не прибедняюсь, найду уж что-нибудь, чё — это я к тому, что у меня большие планы были.

Её плечи кругло передёргиваются под рукавами свитера.

— Ты знаешь… — говорит она медленно, нерешительно, речь тянется сыром с пиццы. — У меня ведь тоже были. Мне в какой-то момент, знаешь, показалось, что я, может быть, в тебя влюблена.

Тима не знает, как реагировать, — пихает в рот пиццу, ест.

— Ну, — объясняет она, — у меня было много неудачных свиданий в этом приложении, почти столько же, сколько у тебя — неслучившихся сексов. Я уже разочаровалась не просто в мужчинах, в человеческом роде в принципе. Не, были и нормальные ребята, вот тот чувак, с которым мы аниме смотрели, — он вообще ок, просто мы не совпадали, как бы это сказать, романтически. Не, он хороший, он мне как человек очень нравится, просто в этом смысле он не нравится мне. Ну и я ему, наверно. А с тобой, мне казалось, как-то по-другому у нас пошло, ты как будто был внимательный такой ко мне.

— Да ладно, — говорит Тима.

— Ну вот так, — говорит она, — такие низкие, видимо, у меня стандарты. Вот то даже, что ты мои интересы изучил, — другие и этого ведь не сделали, а, поди, тоже секса хотели. Я так была счастлива, когда мы переписывались по ночам… а когда ты меня красивой назвал…

— У тебя очень красивая шея на фотографии, — говорит Тима. — Ну и всё остальное тоже как бы.

— Я каждый вечер, — продолжает она, — до вечера ждала, пока ты придёшь с работы и мы спишемся. А в метро, когда бабки сгоняли меня с места и давили ноги, я вспоминала твои шутки и пугала бабок смехом. Ну, шутки-то хоть твои были, скажи? Если скажешь, что ты их в интернете искал, чтобы я дала, я тебя убью, удушу вот этими руками.

— Нет, шутки мои, — говорит Тима. — Я же стэндапом занимаюсь вообще-то, хожу на открытый микрофон. Я их там обкатывал, а потом тебе писал.

— Ну слава богу, — говорит она, — и на этом спасибо. — Потом замирает, посасывая чай: взгляд остановился, вмёрз в пустоту. — Как же я завтра в метро-то?.. И вообще.

— Да найдёшь ещё, — говорит Тима неуверенное, шаткое.

Она снова давится, кашляет — фонтаном выбрызгивается из неё чай на стол, на свитер. Она смущённо смотрит в угол, вытирает рот ребром ладони, выступающей костью пальца.

— Да сколько можно уже искать, — говорит она. — Где у тебя тряпка?

Тима показывает и думает сам — действительно, сколько можно уже.

Они не знают, что им делать вместе и, натурально, смотрят кино. Ноутбук Тимин уже уложен: смотрят на ненужном, но не отключенном пока телевизоре, со всеми перерывами на рекламу. От рекламы политических программ она вздрагивает грудью, всей своей грудной клеткой, и Тима видит, что прикусывает губу.

— Хорошо встретить кого-то, с кем разделяешь политические взгляды, — говорит она Тиме с дрожащей в голосе надеждой.

У Тимы нет никаких политических взглядов, у него есть просто желание, чтобы его не убивали. Это он пытается ей неуклюже объяснить, она ёрзает по дивану, от взаимной неловкости воздух застыл холодцом. Вдобавок и фильм Тиме не нравится, да и ей, кажется, тоже. Но фильм встаёт между ними третьим — в этом его заслуга.

И всё-таки Тима поглядывает иногда не на экран, а в окно, которого завтра уже не увидит, — или на её вздымающуюся грудь, которую тоже уже не увидит. Иногда он отлучается в ванную и там долго шумит водой.

Когда кино издыхает титрами пополам с рекламой, она привстаёт, тянется к батарее, где сохнет её исплёванный свитер.

— Не надо, мокрый пока, — говорит Тима. — Или холодно?

— Нет, — говорит она, — не холодно.

— Помнишь, ты писал, что любишь играть в настолки? — говорит она. — Они у тебя есть дома?

— Они у меня все и остаются дома, — объясняет Тима. — Тяжеленные же, не тащить же мне их с собой. Я с этими-то чемоданами пуп надорву.

— Может, — говорит она, — тогда поиграем?

Тима подходит к шкафу, с неохотой наклоняется к нижней полке, выгребает коробки из-под коробок.

— Какую брать?

— Тащи, — говорит она, — все.

Они больше двух часов играют на полу, распростав ноги, изогнув изболевшиеся спины, — играют сначала в манчкин, потом в эрудит, потом, подобно тому, как алкоголики в конце попойки догоняются дешёвым спиртом, переходят на уно. Тима и она оба непьющие и оба настольщики, и обоим нужно как-то забыться.

Они не молча сидят — это было бы тупо. Они разговаривают — и не от нечего делать, как с таксистом, а по правде как будто бы.

— А в Казахстане, — спрашивает она, — ты с кем будешь играть?

— Знаешь, — говорит Тима, — вот это там будет наименьшая из моих проблем.

— Ну да, наибольшая — секс, — смеётся снова, щерится щербинка, но по-доброму будто. — Только знаешь, что мне непонятно: вот игры ты любишь, ты в них давно играешь, знаешь, что они тебе нравятся и почему нравятся. А сексом ты ещё не занимался, это не твоё хобби и не привычка. Тебе, может, ещё и не понравится.

От этих рассуждений и Тиму пробивает на ржач — а вот она, кажется, и не шутит.

— Не, — продолжает она, растерянно поморгав, — я, может, не очень себе представляю, как это всё у вас устроено. Я же просто демисексуалка.

— Кто? — ржёт Тима. — Это вообще можно у нас щас пропагандировать?

— Погугли, блин, и узнаешь. Окей, всё, я затыкаюсь. Надеюсь, ты найдёшь, что ищешь. Твой ход.

— И вам, — говорит Тима, — того же. Уно!