Дарья Золотова – Ночь между июлем и августом (страница 16)

— Что ты, — Марек приподнял руку и ухватился за её тоненькие белые пальцы, свисавшие с его конца стола, — я тебя никогда не считал…

На самом деле он не мог отчётливо припомнить, считал или нет. С одной стороны, он давно уже знал, что Ратка отлично играет в шахматы и может в два счёта поставить мат даже ему, чемпиону школьного шахматного кружка, — глупая девушка так не сумела бы. Кроме того, прожив в городе почти на год меньше Марека, она тем не менее уже давненько ориентировалась здесь намного лучше, чем он. Ратка знала все подворотни, подвальные магазинчики и окольные пути так хорошо, что могла бы даже местным дать фору, а то и провести им экскурсию.

С другой же стороны… как бы сказать… Иногда Раткины слова и поступки ввергали Марека в натуральный ступор. Эпопеи про джем — это ещё полбеды, а вот когда она, например, на полном серьёзе утверждала, что американцы все на одно лицо, только иногда цветом кожи различаются, то вызывала у Марека некоторые сомнения в наличии у неё здравого рассудка.

Впрочем, она могла и нарочно его разыгрывать, чтобы потом втайне потешаться над его тщетными попытками скрыть свою растерянность. Это же Ратка, с неё и не такое бы сталось. Да и, положа руку на сердце… насколько сам-то Марек в здравом рассудке? Один коллега всё время повторял ему, что он невротик — Марек так пока и не узнал, что это такое, потому что боялся узнавать. Вдруг это что-то настолько плохое, что он потом из-за переживаний не сможет заснуть?

— Спасибо, — одними губами шепнула ему Ратка, начиная уже потихоньку отъезжать на локтях к своему месту.

И потом, уже почти совсем отъехав, опять зашевелила губами; Марек силился разобрать, что именно, но получалось пока не очень — слишком далеко теперь было её лицо. Марек давно уже начал подозревать, что может быть чуточку близорук, но на то, чтобы заняться проверкой зрения в Заеднии, не было ни времени, ни сил, а в Америке — не было денег. Он как-то раз серьёзно над этим задумался и решил в конце концов дать самому себе торжественное обещание, что в тот же день, когда он впервые врежется в столб, тут же пойдёт за очками. С того дня он особенно внимательно обходил все столбы на своём пути — на всякий случай.

— Что-что? — тоже одними губами переспросил Марек. Ратка, явно начиная раздражаться, задвигала челюстью вдвое более интенсивно. На этот раз Мареку удалось разобрать «тупица свинячий», но вряд ли это было то, что она изначально хотела ему сообщить.

«А кто так обзывается, тот сам так называется», — собирался было просигнализировать ей Марек, но тут на столик коршуном обрушилась рука бармена и ловко сцапала оставленные без присмотра стаканы.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь в интимное, — он без тени деликатности обшарил обоих взглядом, — но вам, может быть, повторить или как?

— Ага, — Ратка небрежно тряхнула головой, даже не поглядев в его сторону. — Мне то же самое, только без содовой.

— То есть чистый джин, — понимающе кивнул бармен. — Ладно-ладно, не буду больше вас отвлекать. Поди, о свадьбе шепчетесь?

— О бомбе, — выдала Ратка и скроила непроницаемое лицо. — Прошу вас, ради всего святого, завтра в двенадцать часов дня даже не появляйтесь на центральной. Завтра там будет… — она выдержала долгую паузу джеймс-бондовского злодея, — горячо.

— Она шутит, просто шутит, сэр! — поспешно вмешался Марек, вспотевший от ужаса: он боялся, конечно, не столько бармена, сколько типчика с газетой. А ну как это не шпион, а совсем наоборот — полицейский под прикрытием? — Репарата, извинись, пожалуйста, и объясни, что ты это всё выдумала…

Ратка расхохоталась так, что едва не грохнулась со стула. Что самое обидное — бармен тоже ехидно похихикал у себя за стойкой, доливая ей джин.

— Мистер, то, что вы не понимаете шуток, не значит, что и все остальные их не понимают, — он передал Ратке стакан. — Пейте аккуратнее, тут яд.

Ратка сделала длинный глоток и тут же задёргалась в воображаемых конвульсиях, закатив глаза и высунув язык. Марек и сам сознавал, насколько это глупо, но всё же его пробрала дрожь. Он слишком хорошо помнил до сих пор, как выглядят настоящие трупы, сколько длится агония, как наступает смерть. Ему и в голову бы не пришло смеяться над такими вещами — с ещё меньшей вероятностью, чем пришло бы в голову выбросить свежий хлеб в помойное ведро. И если с бармена, который, по всей видимости, смерть видел только по телевизору, пусть и в прямом эфире, спроса особого быть не могло, то вот Ратка…

Нет-нет, подумал он, это опять голос зависти и ничего больше. Я должен радоваться за неё, что она позабыла все прежние ужасы и может шутить про бомбы и покойников. Что может шутить в принципе. Что она живёт лучше, чем я. Ведь должен же?..

Ратка сосредоточенно потягивала джин и пялилась в телевизор с таким вниманием, что и Марек обернулся посмотреть на шипящий экран. Кажется, там был тот комедийный сериал про странноватую жену — но он не стал бы утверждать с уверенностью, что именно там идёт, потому что помехи съели лица актёров почти полностью, а голоса разобрать было и подавно невозможно.

— А что это у вас такое с телевизором? — поинтересовалась она после грандиозно громкого глотка. — Ни глазами, ни ушами ничего не разберёшь.

— Это после грозы прошлогодней, — охотно пояснил бармен. Ага, подумал Марек, а мне-то ты наврал, что помехи…

— Что ж вы его не почините? — скривилась Ратка. — Он меня раздражает, даже пить невкусно. Я раньше думала, это содовая шипит, а теперь смотрю — нет, он. — Это, наверное, тоже была шутка, так что Марек на всякий случай посмеялся. — Ну, включите тогда хоть радио, что ли.

— За разумную дополнительную плату, — подмигнул бармен и нырнул в подсобку. Марека сперва от таких непредвиденных трат чуть удар не хватил, но тут он сообразил наконец, что и это была шутка, и постарался заставить себя расслабиться.

Из подсобки полилась простенькая старомодная мелодия — милые девчачьи голоса напевали что-то о часовне любви. Марек не разбирался в таких вещах, но, кажется, этой песне было не меньше пяти лет. Теперь такие популярностью не пользовались.

Ратка вскочила так стремительно, что у Марека закружилась голова. Ещё сильнее она закружилась, когда он сам вставал из-за стола, принимая протянутую руку.

— Я хочу танцевать, — шепнула Ратка и прижалась своей стриженой беленькой головкой к его плечу, скрытому за толщей громоздкого застиранного пиджака.

— И я хочу, — выдохнул Марек в её пахнущие мятным мылом волосы. — Но здесь так мало места…

— Глупый, нам и не нужно много. — Ратка оттолкнула ногой пустующий столик и увлекла Марека за собой, в танец. — Лишь чуть больше места, чем в гробу, потому что в гробу может поместиться только один, а нас двое. Чем уже пространство, где мы танцуем, тем теснее мы сможем прижаться друг к другу. Неужели ты не понимаешь?

Марек понимал. Он понимал сейчас, кажется, даже вечный её кладбищенский юморок, который всегда царапал душу, как фальшивое пение царапает слух. Откуда-то издалека, из подсобки, где было радио, звенели свадебные колокола.

Прямо перед его глазами сейчас были её, и он смотрел в них и видел несказанную, невысказанную, несознаваемую печаль — так могла бы смотреть собака или корова, будь у неё голубые человечьи глаза. Раньше её лицо бывало так близко и так долго перед ним только в темноте, когда он не мог различить ничего, кроме выступа носа, мягких полукружий щёк, влажного блеска зрачков: словом, всего, чего достаточно, чтобы понимать, куда целиться губами. Теперь он видел всё, знал всё, склеился с ней руками и животами, слился в одно целое. Он знал её печаль и знал, что она о ней не знает. Вот откуда, должно быть, и брались её грубые шутки, глупые выходки, вызывающая демонстративность поведения… Ратка не забыла пережитое, она только научилась прятаться от него.

Марек качался то влево, то вправо, отступал назад, подступал вперёд, повинуясь движениям её гибкого тела. Её сердце билось совсем рядом с его грудью, её дыхание он слышал лучше, чем своё. Он впервые заметил у неё маленькую жёлтую родинку на шее и крошечный шрамик недалеко от виска. Он видел, как капельки пота блестели на её волосах, точно жемчужинки. Он совсем не думал о любви. Он весь был любовь.

Песня прервалась коротеньким джинглом, оповещающим, что слушают они не что-нибудь, а радио такое-то в городе таком-то. Потом пошла реклама самого замечательного на свете пекарского порошка для домохозяек. Ратка приостановилась на секунду около их столика, чтобы глотнуть джина и отереть лоб тыльной стороной ладони. Бармен смотрел на них из-за стойки и, кажется, улыбался.

Марек почти не ощутил горечи из-за того, что прервалось их единение, он знал — оно возобновится. Он даже немного обрадовался этой паузе, потому что чувства, переполнявшие всё его тело, могли теперь худо-бедно оформиться в мысли. Оставалось только дождаться, пока мысли, в свою очередь, оформятся в слова, чтобы сказать ей то самое, самое важное… «Ты выйдешь за меня?» — это слишком просто, а более изощрённые формулировки обыкновенно отдают пошлятиной. Так что же ему делать, как же лучше будет спросить… Но она уже отставила стакан. По радио начиналась следующая песня, ещё древнее своей предшественницы.