Дарья Золотова – Ночь между июлем и августом (страница 18)

И Марек, и сама она знали, что Ратка сильнее, а что до опыта — об этом и говорить было нечего. Без особой надежды он готовился отражать её жестокий, решительный ответный удар… Никакого удара тем не менее не последовало. Ратка просто вся сморщилась, прижимая к носу ладонь, и глядела на Марека с ужасом, будто боялась, что он сейчас продолжит. Марек, разумеется, не продолжил. Он целил в смертного врага своего, а не в эту напуганную девчонку. Сделалось стыдно и как-то даже гадко за себя, будто он пнул котёнка или наступил на гнездо с маленькими птенчиками. Он даже едва не извинился.

— Эй, мистер, — довольно грубо окликнул его бармен из-за стойки. — Не знаю, откуда вы там приехали, но у нас в Америке не принято обижать слабых женщин.

— А у нас в социализме, — сказал Марек, медленно отходя от столика, — женщины равноправные.

Бармен подскочил к Ратке, протянул ей платок. Не удостоив того взглядом, она выхватила платок и поднесла к носу. Свежую кровь, которой были залиты её пальцы, она обтёрла о платье. Вторую руку бармен до поры до времени держал за спиной, а потом резко её оттуда выдернул — тогда-то Марек и увидел, что там был пистолет.

— Слушай, комми, я даю тебе время, чтобы убраться из моего заведения. Учти — я обычно сначала стреляю, а уже потом вызываю полицию. Именно в таком порядке.

Марек остался на месте.

— Стреляйте, — сказал он.

— Он уйдёт, — влез вдруг в разговор тип с газетой, откладывая газету в сторону. У него оказался очень приятный баритон, и по-английски он говорил безупречно, а на лицо его Марек так и не посмотрел. Ни на что смотреть ему уже не хотелось. — Он уже уходит. Так, парень?

Почему-то вмешательство этого подозрительного типа в самом деле немного прочистило Мареку мозги, и он осознал, что словить пулю в захудалом баре — это никак не достойная смерть. Жить ему, конечно, незачем, но можно было бы умереть и как-нибудь чуть менее позорно. Потому Марек, холодно сказав в пустоту: «Прошу прощения за беспокойство», шагнул к двери и толкнул её наружу.

— Ну и вали отсюда, осёл! Лакей империализма! Блохастая буржуазная собака! — неслись ему в спину вопли очнувшейся Ратки, и уже на улице Марек отстранённо подумал, что она, пожалуй, и впрямь едва ли понимает значение слов, которые использует.

По дороге домой он отдавил несколько ног и даже не извинился, а когда на ногу наступили ему, без колебаний оттолкнул обидчика. Может, они его в ответ и поносили как-нибудь — он ничего не замечал. Думать было больно, как больно бывает вставать на сломанную ногу.

Пустая квартира встретила его проросшей в углу плесенью и запахом затхлости. Марек проковылял к продавленному дивану и рухнул на него лицом вниз. Он не спал всю ночь и ничего не ел с прошлого вечера, но сейчас ни спать, ни есть не хотелось. И то, и другое казалось бессмысленным и даже неуместным после того, что он узнал. Смыслом его жизни была она, а если нет смысла, то как можно жить?

Ратка, Ратичка, Репарата, думал он с тупой ноющей болью во всём теле и даже почему-то в горле, ещё полчаса назад я так любил тебя, что не раздумывая бы за тебя умер, а теперь я хочу умереть оттого, что тебя ненавижу… А вдруг она просто шутила, как всегда? Нет, даже если это шутка, то весьма гнусная и гнилая, и никакие отношения с ней после этого продолжать невозможно.

Но он ведь видел, он видел ту страшную, больную, неосознанную тоску в её глазах — что, если подсознательно она понимает, какие чудовищные вещи творила, и выгораживала сейчас себя, сама себе не веря? Что, если и не было никакой девушки, а она просто придумала всё это, чтобы выставить себя ещё хуже? Может, ей было невыносимо стыдно знать, что она грязна, а он чист, и она намеренно хотела оттолкнуть его? Ведь она никак не может по-настоящему быть тем подлым животным, каким выставила себя. Он же видел её душу так ясно в том танце… Разве мог он видеть то, чего не существует?

За скрипом дивана Марек даже не сразу услышал стук в дверь. «Она!» — эта мысль подбросила его вверх не хуже пружины. Но нет, она никогда не бывала в его квартире, стыдно было приводить её в подобную дыру. Кто-то из коллег, должно быть? Стук повторился, и он подбежал к двери, путаясь в ногах.

И всё-таки это была она, Ратка, всё в том же запачканном платье, с засохшей кровавой коркой под носом. Она взглянула на него вопросительно и нежно, и сердце Марека дрогнуло.

— Прости, что ударил тебя, — сказал он. — Это был скверный поступок. Как ты узнала, где я живу?

— Да просто проследила за тобой — не сейчас, а давно ещё, ну на всякий случай, должна же я знать. Я это хорошо умею, — бодро сообщила она. — А сейчас помолчи и дай мне сказать — знаешь, ведь я поняла одну вещь! Ты же говорил мне как-то, я вспомнила, что ты из Сунцеграда приехал. Ну а я-то ведь жила в Ружеполье! То есть это были разные площади и разные фонтаны, дошло? Это была не твоя сестра, а просто какая-то девка!

Марек глядел в её сияющее от этого радостного открытия лицо, и оно расплывалось в его глазах, как изображение чёрно-белого телевизора в баре. Он моргнул, попытался сфокусировать слезящийся взгляд — но на месте её лица осталось лишь бессмысленное белое пятно. Пятно говорило что-то, чего он хотел бы не понимать. Его тошнило.

— Ты не бойся, миленький, — донеслось до его слуха сквозь шум в ушах, — ты всё равно мой и я тебя люблю как раньше. А мы в этом году поженимся или в следующем?

Марек захлопнул дверь.

И там, в краю далёком…

Тима спотыкается об недозахлопнутые пасти чемоданов, хищные, крокодило-бегемотьи, чувствует, как пульсируют под тонкой кожицей век невыспавшиеся глаза и в такт вибрируют ушибленные чемодановыми краями мизинцы обеих ног. Ему незачем бы суетиться, логически говоря, потому что все вещи собраны, а несобранные он знает наперечёт, но Тима суетится всё равно, потому что больше делать нечего, а если ничего не делать, тягостная тревожная скука овладеет им, и он полезет читать в телеграме новости или грызть ногти.

Правда-то вот в чём: Тиме очень страшно, и это тихое, но упорное чувство, живущее в проёме меж рёбер, заглушается лишь беспрестанным шевелением, мельтешением привычных предметов в глазах. Правда-то вот в чём: если всё сложится удачно, завтра в это же время Тима уже будет по ту сторону границы России с Казахстаном.

И — опять же, если всё сложится удачно — сегодня вечером Тима впервые займётся сексом.

Тима недолго размышляет, не стоит ли ему вместо тапок надеть кроссовки, но потом представляет, как долго, долго выволакивает из них пропотевшие в носках ноги, а она уже в постели, и он сам полураздет, только эти кроссовки дурацкие да расстёгнутые джинсы медленно, медленно оседают на пол… Тима остаётся в тапках.

Тиме нужно занять чем-то тянущимся, как жвачка, руки и мозги, и он открывает приложение, в котором познакомился с ней.

Её имени он не знает, там никто не указывает своё имя. Ему там попадались разные: Игривая Лань, Сладкая Дива, Волоокая Орхидея — кажется, на Орхидее он и догадался, что эти имена генерируются рандомно. Орхидея заблокировала Тиму, когда он выслал ей свою фотографию. Лань в какой-то момент просто перестала отвечать. С Дивой он встречался в её грязной квартире, она курила ему в лицо и рассказывала про всех своих бывших. До дела тогда так и не дошло, потому что от неё пахло куревом и кошками. Тима сам пропах куревом и кошками, пока сидел рядом с ней, и сразу, как приехал домой, покидал все вещи в стирку, будто явился из зоны заражения, — и волосы помыл, потому что они тоже пропахли куревом и немного кошками.

Тима листает ленту, лайкает, сам не зная зачем — у него уже нет и не будет времени на всех этих девушек. Он лайкает всех: неровно коричневых красоток с мускулистыми губами, винишек с разноцветными каре, страшненьких феминисток. Пусть им всем будет приятно. Тиме не жалко.

Потом Тима рассматривает ещё раз её анкету, пролистывает к фотографиям. По первой сложно понять, красивая она вообще или так себе, — видно только узкий ломтик лица и длинную, долгую шею, плавно перетекающую в грудь и упирающуюся наконец в квадратный вырез платья. Шея нежного бледно-розового оттенка, цвета клубничного йогурта. На второй — обычное селфи, там видно полностью лицо, но фото с шеей интереснее. Тима перелистывает к нему ещё раз.

На всякий случай он открывает свою анкету, разглядывает собственный снимок. Выглядит он неплохо, таинственно, очки отливают зловещими бликами, как у анимешного злодея, подбородок с этого ракурса кажется волевым, а не двойным. Но Тима вглядывается дальше, пристальнее, упорно ищет повод возненавидеть себя и на этой фотографии тоже — и наконец вот оно, он видит: свет так падает на его зализанные волосы, что они кажутся сальными. Хотя Тима точно помнит, что перед тем, как сфотографироваться, он мыл голову.

Осталось всего пять минут: Тима начинает нервничать, а когда Тима нервничает, Тима потеет. Тима прикидывает, успеет ли он поменять рубашку за эти пять минут — лучше не на белую, так как-то надёжнее.

Наконец он решается, стягивает рубашку, не расстегнув все пуговицы, через горло, не щадя ни горла своего, ни трещащей ткани, и брезгливо отбрасывает в сторону.

Но тут…

раздаётся

дверной

звонок

Три переливчатые трели вонзаются Тиме в уши, и он мечется беспомощно по комнате, не зная, как быть — искать рубашку новую (не белую), заставляя девушку ждать, или что ему делать сейчас вообще в такой ситуации? Не готов был Тима к такой ситуации, потому что по стереотипам и по собственному релевантному опыту думал, что девушки всегда опаздывают.