Дарья Золотова – Ночь между июлем и августом (страница 14)

— Мне, пожалуйста, содовой, — выдавил он, опуская взгляд в пустой стакан, и подумал, что на этот раз надо будет очень постараться пить помедленнее.

— Это вы зря, мистер. Горе лучше топить в виски, — авторитетно заявил бармен и полез за бутылкой.

Раньше он что-то не был таким разговорчивым, подумал Марек и тут же сообразил, что раньше, когда он тут бывал, и посетителей было побольше. Бармен, припомнилось ему, обыкновенно избирал жертвой кого-нибудь из несчастных, пожелавших сесть на высокие стулья вдоль стойки. Но сейчас, в восемь утра, желающих выпить поблизости особо не наблюдалось, и потому бармену приходилось довольствоваться малым.

— Спасибо за совет, — отвечать Мареку не очень-то хотелось, но не ответить было бы невежливо, а показаться невежливым ему хотелось бы ещё меньше.

Бармен размашисто плеснул в плохо вымытый стакан бесцветную жидкость — если бы не пузырьки, можно было бы перепутать с водкой. На работе все почему-то думали, что Марек глушит водку днём и ночью. Ещё его постоянно принимали то за русского, то за поляка, и Мареку приходилось каждый раз терпеливо пояснять, что Заедния — это совсем другая страна.

— Ты ж траур носишь не снимая сколько времени уже, — интимным тоном сказал бармен, подсовывая стакан к его щеке. Об этом тоже любили выспрашивать на работе. Марек заранее поморщился. — А девку при этом по барам водишь. Парень, это аморально, особенно если траур по жене.

Уж лучше бы выспрашивал! Будь на месте Марека кто-нибудь другой, нормальный, он сумел бы отбрить бармена так, что в другой раз неповадно было бы лезть… Но на месте Марека был Марек, поэтому он только и мог, что пробормотать сдавленно:

— Не жена. Сестра и мама.

— А, — сказал бармен без малейшего интереса. — А жениться не думаешь?

Вместо ответа Марек хлебнул содовой и едва не поперхнулся.

— М… может быть, — выдавил он, потому что бармен всё топтался около его столика, очевидно, ожидая ответа. Посмотрел на себя в грязноватую стаканную гладь — ну да, так и знал, покраснел, как светофор. Интересно, как бы ему отучиться от этого ребячества?

— Это дело! — одобрил бармен. — Смотри не упусти шанс, а то ещё уведут. Она девушка яркая, а тут с таким, прошу прощения, мямлей…

От обиды Мареку сделалось горячо в глазах и горько в горле, но он понятия не имел, что тут можно ответить, да и сознавал вообще-то в глубине души, что бармен не только был прав, но ещё и выразился весьма мягко. Но тут тип с газетой подозвал бармена к себе и велел повторить заказ, так что Марек смог наконец перевести дыхание.

Он снова отпил из стакана, вполглаза наблюдая за тем, как бармен суетится за стойкой, а незнакомый гость всё шелестит газетой по-прежнему. Кстати, весьма подозрительно — час уже как он ей шуршит, листает туда-сюда и всё никак не дочитает. А лица его, кстати, Марек так и не видел… Он вжался в жёсткую спинку неудобного стула и опустил взгляд на стол, изо всех сил не привлекая к себе внимания. Нужно быть как можно осторожнее, когда он пойдёт домой. И сначала обязательно проводить Ратку.

Бармен поставил шот перед типом с газетой и, не дождавшись от того благодарности, решительно направился обратно к Мареку. Лицо его весьма красноречиво свидетельствовало о том, что у него в запасе ещё немало увлекательных тем для обсуждения. Марек обречённо глотнул содовой.

Но тут дверь распахнулась и ударилась о стену так, что бутылки в шкафу задребезжали. Длинные загорелые ноги перепрыгнули через порог, кинулись вперёд, и что-то врезалось в его бок, чуть не сбив по дороге бармена. Тёплая щека ткнулась Мареку в лицо.

— Ура-ура, вот я и здесь! — громко объявила Ратка над самым его ухом то ли ему, то ли всему миру сразу. — Мне налейте как ему.

— У вашего спутника просто содовая, мисс, — наябедничал бармен.

— Тогда мне ещё туда добавьте джина, — она плюхнулась на диван. Стол содрогнулся так, словно где-то рядом компактных размеров бегемот начал отплясывать твист. Марек передвинулся вместе со стулом немножечко вбок, чтобы сидеть напротив неё.

— Вы бы поаккуратнее, мисс, с алкоголем, это ведь вам не шуточки, — бармен послушно прошлёпал к себе за стойку, но всё-таки не мог по пути не высказать своё экспертное мнение. — Рожать-то собираетесь?

— Конечно, нет, — Ратка смешно округлила глаза и даже чуточку брови в неподдельном удивлении. — Вот ещё выдумали!

— А жених-то ваш в курсе? — с явным неодобрением уточнил бармен, нарочито громко стукая стаканом об стол.

Ратка захихикала и перегнулась через столешницу, чтобы ткнуть Марека в бок.

— Жених, думаю, пока даже не в курсе, что он жених! А, жених? Ты жених или не жених? На когда назначим свадьбу?

— Так не говорят — «на когда», — поправил Марек. Он был так счастлив наконец её видеть, что даже не стал уворачиваться от тычков. Но не поправить ошибку всё-таки не мог. Это было сильнее него.

— Это не ответ на вопрос, противный глупый жених, — сказала Ратка и завалилась на диван плашмя, болтая вытянутыми ногами: кажется, под коленку она Марека пнула нарочно. Она эмигрировала всего около года назад и английским пока владела не очень-то ловко: по-заеднийски она наверняка обозвала бы Марека как-нибудь поинтереснее.

— Ты сегодня в белом? — спросил Марек уже на родном для них языке и сопроводил свои слова извиняющейся улыбкой. Лезть Ратке в душу он не хотел.

— Да, это новое, — небрежно отозвалась Ратка и снова боднула его ногой, уже посильнее. — Я подумала тут — а отчего бы мне и не носить белое в свободной стране? Ведь это просто цвет… во всяком случае, здесь.

Полное имя Ратки было Репарата, в честь Святой Репараты из Кесарии. Заедния, как-никак, была в первую очередь католическая страна, а потом уже коммунистическая, и до того, как Будич пришёл к власти, детей частенько называли согласно тому, кто в день их появления на свет поминался церковью. Марек ничего не знал о том, как Ратка жила до того, как бежала в Америку, — они не говорили о таких вещах. Были её родители верующими или нет, он сказать не мог, но вполне могли и не быть. Даже убеждённые коммунисты в большинстве случаев давали детям традиционные имена — за некоторым исключением, в число которых входила, например, семья Марека.

Полное имя Марека было Марксист, но в Америке этакое имечко носить было не очень-то уместно, так что он, разумеется, представлялся Марком и неформально, и во всех документах. Сестру его Люшку звали полностью Революцией, но так её в былые времена называли ещё реже, чем Марека Марксистом, — слишком уж громко звучит, хотя вообще-то её характеру это подходило. Люшка была решительной, смелой и несгибаемой. Люшка была громкой.

В школе над Мареком смеялись, говорили, что девочка из них двоих именно он. Люшка обещала, что поколотит обидчиков, но когда узнала, как конкретно они его дразнят, взяла свои слова назад, что с ней случалось редко: «Дурак! Что ж обидного в том, чтоб быть девочкой? У нас в социализме женщины равноправные». Но обычно-то она и заступалась за Марека, и самого его пыталась, хотя и безуспешно, научить самообороне. А уж закоренелым хулиганам она отродясь не давала спуску — и когда бывшие хулиганы стали организованной, поощряемой государством силой, сметающей всё на своём пути, это её и погубило.

«Уймись!» — советовали Люшке в один голос и сам Марек, и мама, и ошельмованные озверелой толпой преподаватели на кафедре биологии, где она училась. Люшка не унималась. Через год после того, как это началось и за год до того, как кончилось, Марек с мамой оглядели с пару дюжин женских трупов на заваленной телами площади, прежде чем опознали её. У Люшки был разбит череп и вытекли оба глаза, но тело почти не пострадало. Пока мама сверхурочно работала на заводе, вознамерившимся побить по количеству производимой продукции Советский Союз, Марек сам сделал из дырявой занавески вуаль для сестры, так что хоронили её в открытом гробу.

Почти никто из многочисленных Люшкиных подруг и друзей не явился на похороны — побоялись. Зато заглянули залётные белухи: они выкрикивали оскорбительные речовки и кидали в гроб огрызки яблок. «Пожалуйста, девочки, не нужно…» — говорила им мама усталым голосом, надсаженным от невыплаканных слёз, а те только хохотали и передразнивали её. Когда огрызки кончились, в ход пошли камни — один чуть не угодил маме в висок. Их бы, наверное, забили, как Люшку: спасло только то, что белухи завидели вдали ещё одни скромные похороны по образцу прежних лет и ринулись туда.

Белухами они звали себя сами, и парни, и девчонки — и тех, и других в рядах молодёжной дружины было приблизительно поровну. Откуда, казалось бы, эта дурацкая привязка к белому цвету? Белый ассоциировался либо с белым движением в России начала века, либо с белыми колонизаторами-угнетателями в Америке, объединявшимися во всякие ку-клукс-кланы в белых балахонах…

Но сами ли члены молодёжных дружин избрали для себя такой цвет униформы или же это было инициировано сверху, факт оставался фактом — в молодёжных дружинах носили белое. Белые штаны, белые рубашки, белые ботинки, иногда даже белые платья. Красными были только повязки на рукавах, ленты в волосах у девчонок и остававшиеся на одежде по несколько дней пятна подсохшей крови. Белухи чрезвычайно бравировали этим, не думая, что выставляют себя неряхами — впрочем, в годы их безраздельного властвования даже думать об этом было небезопасно.