Дарья Зарубина – Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств (страница 64)

– Ты, Молчун, это не ешь, – обучала меня Нава. – И близко даже не подходи, потому что они могут брызнуть на тебя своим соком, ты сознание и потеряешь, а они под землей к тебе подползут и прорастут сквозь тебя. Потом даже косточек не соберешь, они и костяную труху заглатывают.

Над дорогой и над болотами почти сплошь нависали плотные кроны деревьев, облепленных лианами и вьюнами, свисавшими и тонувшими в топи. Ими и прочей древесной ползучестью питались жирные мхи и лишайники, покрывая поверхность их стеблей. Впрочем, возможно, те, кого ели, испытывали не меньшее удовольствие, чем их пожирающие? Может, у растений взаимоотношения мудрее, чем у животных? Что-то там чавкало, булькало, шмякало и вонюче пукало, невидимое с дороги. Я покрепче ухватился за свою палку. Хоть этот участок дороги и считался безопасным, как мне обещали проводники, мне было страшно. К Навиному домику и к деревне я уже привык, а тут остро почувствовал себя чужаком, совершенно неуместным здесь, как, к примеру… И ничего не смог придумать для примера, не вспоминалось – и все тут. Все, что приходило в голову, было родом из леса. Кроме меня.

Нава скакала рядом и восторженно, материнским тоном просвещала мою дремучесть. Остальные тоже за словом в карман не лезли.

– Ты, Молчун, шерсть на носу, в болото лучше не лезь, – советовал Кулак. – По болоту только мертвяки, как посуху, ходить могут да крокодилы с лягухами ядовитыми. Еще неизвестно, кто страшней – крокодилы или лягухи. Крокодил тебя перекусит пополам, сразу помрешь, мучиться не будешь, а лягуха плюнет, так заживо гнить будешь, если из болота выберешься, а не выберешься, они тебя заплюют и, пока разлагается твое мясо, живьем тебя поедать будут. Чем громче кричишь, тем им веселей тебя есть. Или пиявки летающие монстрозубые…

– Да кончай человека пугать, – осадил его Колченог. – Человек без нужды в болото не полезет, а нужда заставит, так и лягух с крокодилами не заметит, и гиппоцета не испугается.

– Ты как хочешь, а я человека предупредить должен, – насупился Кулак. – У них там в летающих деревнях никаких болот быть не может. Откуда ж ему знать, как себя с болотом вести.

– А подальше от него держаться надо, так и вести, – вставил свое слово Хвост. – С болотом как раз просто и понятно: ты сам по себе, оно само по себе. Страшней с теми, которые вроде бы как люди, а на самом деле невесть кто. Я лес знаю, как ни один крокодил не знает. Я в десяти деревнях был и у заморенных был – вот где страх страхолюдный ребра пересчитывает да кишки в узлы завязывает, – прям скелеты, кожей обтянутые, разве что не прозрачные, а сквозь некоторых иногда, кажется, и свет просвечивает. Ничего не едят, а голые ходят и солнцу подставляют то спину, то пузо. Питаются они так – от солнца, как растения. Говорят вроде нашими словами, а понять ничего невозможно. Случайно я на них набрел, когда заблудился, думал, покормят да путь укажут, а как понял, что к чему, сам сбежал не разбирая дороги. Еще заразят своей дуростью, человеком быть перестану. Не хочу я солнцем питаться. Когда от них бежал, на озеро с утопленницами набрел, дух от него, как от похлебки. Вот куда, наверное, мертвяки наших женщин таскают. У женщин мясо мягкое, потому мертвяки мужчин и не таскают – зубов-то нет, так они женщин еще и вымачивают до размягчения, чтобы жевать не надо было… Только в озере за Тростниками никаких утопленниц нет, там рыба на шевеление пальцев ловится. Думает, что это червяки такие крупные. Тут главное – вовремя схватить ее, чтобы не ускользнула.

– А ты лучше хвост свой смолой намажь и в воду сунь, – засмеялась Нава. – Схватят и прилипнут. А на палец много не поймаешь.

– А еще лучше, – хмыкнул Кулак, – другого твоего червяка в воду сунуть, тогда двумя руками рыбу сможешь хватать, гы-ы…

Под этот веселый болботеж мы и шагали по дороге. Потом хорошая дорога кончилась, она вела к Выселкам, а нам надо было в другую сторону, и началась узкая тропа, которая временами пропадала, и я удивлялся, как мужики снова на нее выходили. Тут уже и Нава меня за руку взяла, и сам я был начеку. Мало ли кто может вылезти из чащобы. А мужикам хоть бы хны – без умолку лясы языками точат. Впрочем, Нава тоже не замолкала, но она старалась со мной говорить, морально поддерживать. А то, может, и себя подбадривала?

– Ты смотри, чтобы на тебя сверху змея не свалилась, – предупреждала она. – Так-то они сами людей не трогают, но с испугу могут и укусить. Прививки я тебе от змеиного яда сделала, не помрешь, но мучиться будешь. Наступать на змей тоже не надо – точно цапнет. И ты бы цапнул, если бы тебе на спину наступили, любой цапнет.

Я шел, стреляя глазами то вверх, то под ноги, не зная, куда смотреть. При этом надо же было и по сторонам не зевать.

– Да ладно, ты не напрягайся, – противоречила себе Нава. – Я слежу – крикну, если что.

Но я все равно крепко держал свою палку. Аж ладонь заболела. И нога от страха сильнее прихрамывать стала. Но виду я старался не подавать. Засмеют и уважать не будут. Я твердо знал, что должен попасть на место, где меня нашли. Я надеялся, что память вернется, пусть не совсем, а чуть-чуть, – лишь бы начала возвращаться, потому что человек без памяти, как река без воды.

А мужики нисколько не боялись, бубнили и шагали по лесу. Они были дома. А я?… В блужданиях и сомнениях.

После нескольких часов попирания травы и раздвигания кустов Колченог наконец закричал:

– Кажись, здесь!… Колченогая нога подсказывает.

– Здоров же Обида-Мученик! – запоздало восхитилась Нава. – Из такой дали Молчуна на себе тащил.

– И не отдыхал ни разу, – добавил с уважением Колченог. – Говорил, что спешить надо. Хороший был мужик, жаль, что вопросов много задавал, а так хороший. Не задавал бы много вопросов, сейчас с нами был бы и порадовался, что Молчун сам сюда дошел. Как твоя нога, Молчун? Которая колченогая…

– На месте, не отвалилась, – сообщил я. – И не колченожей твоей.

– И вовсе у него нога не колченогая, очень даже ровная нога. Рана совсем затянулась, скоро без палки ходить будет, – добавила Нава. На темы, касающиеся меня, она промолчать не могла.

Я озирался и приглядывался. Вроде лес как лес. Вот и болото рядом. Хотя оно здесь все время рядом. Не то, так другое. Но что-то во мне шевельнулось, узнавающе.

– Вот здесь мы стояли с Обидой-Мучеником, – рассказывал Колченог. – Я дочку свою искал, может, сбежала от воров или отпустили. А он жен своих – может, хоть одной, как Наве, удалось от них улизнуть, а дороги в деревню найти не могут. Как ее найти, если никогда отсюда туда не ходили. Вот мы тут стояли и рассматривали, нет ли следов женских. И вдруг сначала издалека зарокотало, будто гиппоцет заржал, самку почуяв: «Ур-ру-ру-ру… Ур-ру-ру-ру…» Потом все громче и громче – тут уж никакому гиппоцету не справиться с таким ржанием, даже стаду гиппоцетов. Хотя они стадами не ходят… Даже кишки задрожали. Испугался я, честно скажу, любой испугается, потому что от летающих деревень никто еще ничего хорошего не видел. А что это летающая деревня, я догадался. Когда маленький был, прилетала одна такая, села на площади, когда все взрослые на поле были. А из нее люди вышли. Ну, вроде как люди, только не люди это вовсе, потому что одеты они были в то, что в лесу не растет.

– Как Молчун? – влезла Нава.

– Нет, по-другому они одеты были, хотя на Молчуне тоже было то, что в лесу не растет… Ну вот, вылезли они из летающей деревни и давай детей хватать, ну прямо как мертвяки. Только мертвяки только женщин и девчонок хватают, а эти всех подряд – и мальчишек, и девчонок. А я как раз в тот момент в кустики побежал по нужде. И когда деревня летающая на площадь села, я в кустах и затаился. Испугался очень. А если бы не испугался, то утащили бы меня в летающую деревню, и не разговаривал бы я сейчас с вами. Может, и совсем не разговаривал бы. Кто их знает, что они с детьми делают? Только думаю, что тот, кто детей у родителей ворует, ничего хорошего делать не может.

– Ты, Молчун, скажи нам, шерсть на носу, мох на заднице, что вы в летающих деревнях с детьми делаете? Зачем их у родителей воруете? – грозно надвинулся на меня Кулак, будто впервые слышал от Колченога этот рассказ. Может, до него впервые дошло, что теперь есть у кого спросить?

– Откуда ж я знаю, Кулак? – воскликнул я. – Ничего ж не помню! И что такое твоя «летающая деревня», с трудом представляю. Может, не было никакой летающей деревни? Нет, наверное, была, раз Колченог говорит. Только я не помню.

– Конечно, была! – воодушевился Колченог. – Как не быть, если так грохотала, что я даже присел и уши коленками зажал – одних ладоней не хватало!… Р-ру-р-ры-у-гу-гу-гу-у… – зареготал он изо всех сил, размахивая руками и подпрыгивая. Будто взлететь пытался.

– Да ладно, Колченог, не пугай лягушек, шерсть на носу, верим мы тебе, – прервал его потуги Кулак. – Откуда иначе Молчуну было прилететь? Он же прилетел, а не пришел?

– Прилетел, – подтвердил Колченог.

– А может, его гиппоцет лягнул? – предположил Хвост. – Вот он и полетел. Я видел однажды, как гиппоцет крокодила лягнул, – вот уж полетал зубастый!… Только потом ползать не мог.

– Если б гиппоцет, – встряла Нава, – то у него след от копыта должен был на теле остаться, а следа не было. Я ж видела.