Дарья Зарубина – Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств (страница 66)

Я не устоял на ногах, и Нава не удержала – сполз, держась за ствол, на землю.

– Ты чё здесь листопад изображаешь, Молчун, шерсть на носу? – склонился надо мной Кулак. – Ты лиан ползучий, что ли, чтоб по деревьям сползать. Ты у меня смотри, а то враз меж глаз схлопочешь, сразу ползать расхочешь.

– Ты, Кулак, слышишь, что несешь? – ворчнула на него Нава.

– А мне зачем слышать? Пусть Молчун слышит, а то у него сейчас мох на заднице прорастет, если долго на нем сидеть будет, на мху-то, – огрызнулся тот.

– Да не ругайтесь вы, – просипел я, открыв глаза. – Слышу я вас. И промеж глаз мне шерсть не надо… Мне сказали, как меня зовут…

– Кто сказал?! – насторожилась Нава и оглянулась по сторонам.

Колченог тоже насторожился и принялся зыркать вправо-влево.

– Да не озирайтесь вы! – пресек я их тщетные мучения. – Кто Слухачу говорит?…

Мои спутники задумались, шевеля губами. Слухач был одним из моих самых сильных первых впечатлений от деревни. Как-то Нава привела меня в очередной раз на площадь, где намечался деревенский сход. По поляне, цепляясь кривыми ногами за густую траву, передвигался, пошатываясь, худой, слегка сгорбленный мужик с торчащим пузом, по которому перекатывался огромный горшок, откуда он зачерпывал травобой и обильно поливал им траву вокруг. А трава тут же на глазах дымилась, жухла и оседала на землю. Видно было, что ему это дело нравится. Я даже залюбовался этим сеятелем травяной смерти. И вдруг он застыл посреди сеющего жеста, поднял руки ладонями вверх, будто подставляя их солнечным лучам, лицо расплылось в блаженной улыбке, словно чесотку на лопатке ему почесали, потом оскалилось и обвисло. Вокруг лысой (что само по себе было большой редкостью в деревне) головы Слухача сгустилось мутное лиловатое облачко, и он заговорил не своим голосом, каким в деревне не говорили, с неживым звоном, быстро, четко и совершенно непонятно, будто на чужом языке, хотя многие слова казались знакомыми, но общий смысл ускользал. От меня, по крайней мере.

– На дальних окраинах и на ближних подступах… отодвигаются и раздвигаются… победное передвижение… Большое Разрыхление… Великое Заболачивание… новые приемы… обширные места для покоя и нового передвижения… большие победы… новые отряды подруг… Регулярная Чистка… Спокойствие и Слияние…

Остальные, видимо, поняли, потому что принялись активно обсуждать и спорить. Я слушал, слушал, но опять ничего не понял. И поковылял домой, расстроенный своей чуждостью здешнему миру.

– А Слухачу, наверное, из Города передают, – вдруг громко предположил Кулак.

– Из какого такого Города? – насторожился я.

– Ну, про который старый пень талдычит, придет утром, шерсть на носу, половину горшка выжрет и начинает чушь плести. По ходу чуши обязательно про Город долдонит. Мол, там все ведают, чего можно, а чего нельзя, что такое Одержание, а что такое Слияние. Он тоже когда-то знал, но забыл.

– Мало ли что Старик болтает, – не согласился Колченог. – Один раз я почти дошел до Города. Это когда помоложе был и нога еще не колченогая была, я ж ее в Муравейниках повредил, когда в дупло провалился. Провалилась нормальная нога, а вытащил уже колченогую… Теперь до Города мне не дойти. А тогда я почти дошел, только много вокруг мертвяков шастало, страшно стало… С одним носом к носу столкнулся, еле в кусты сигануть успел. Но он, видимо, по своим делам за девками спешил, недолго за мной гнался… И не заметил я никакого Города. А если в нем мертвяки живут, то на кой баобаб нам такой Город. И кто там может знать, что можно, а что нельзя, и кому это можно или нельзя? Мертвякам, что ли? Так нам их «можно» уже поперек горла. Нам их «можно» в болоте топить надо!

– Ну, ты ж, шерсть на носу, до Города не дошел, – не сдался Кулак. – Потому незнамо тебе, могут их Города всякое этакое передавать или не могут. Может, мертвяки и шастают вокруг, чтобы всякие Колченоги не мешали передавать?

Я переводил взгляд с одного на другого, пытаясь уяснить, что они говорят. Уже привычный нудеж в голове очень этому мешал.

– А вдруг у мертвяков есть хозяева, которые и знают всё? – спросил я.

– Да, наверное, есть, – согласился Хвост, тряхнув хвостом. – Как не быть? Таким дурным тварям обязательно нужны хозяева, иначе они всех женщин перетаскают, утопят в своих озерах, и жизнь человеческая остановится. Как без женщин-то ее продолжать?

Мне вдруг подумалось, что вполне даже можно, но как, я припомнить не мог.

Я поднялся, почувствовав, что силы вернулись, и побрел к болоту, проследив, куда ведет проплешина в кронах деревьев. Пришлось перепрыгивать с корня на корень, потому что почва под ними хоть и казалась твердой, на самом деле не везде таковой была, – я наступил один раз туда и провалился в грязь по колено. Больше пробовать не хотелось.

– Молчун! – крикнула мне вслед Нава. – Куда это тебя понесло? А на крокодила нарвешься?… А в красную плесень влезешь?… После крокодила я тебя вряд ли выхожу. После плесени еще может быть, а после крокодила даже и не надейся. Шел бы ты назад, Молчун! Чего тебе там понадобилось?

– Да сейчас я, сейчас, – обернулся я.

Конечно, место, куда рухнула моя «летающая деревня» (мне показалось, что я вспомнил, как она выглядела снаружи), затянулось и тиной, и ряской, и какими-то громадными кувшинистыми тазоподобными цветами, напоминающими раззявленную мясную пасть, из которых высовывались лягухообразные «тычинки» с глазами на длинных отростках. Но все равно было видно, что здесь что-то громадное рухнуло и затонуло, – дыра отличалась от остальной поверхности и цветом, и плотностью наростов, и гораздо большим зеркалом воды, маслянисто поблескивающей в сумраке, просвечиваемом редкими колченогими лучиками.

Стало быть, не приснилось Колченогу, что-то тут произошло – это самое «Бу-у-ум-с-с… Р-р-р-ру-вз-з-зи-и-и… Плюх… Чавк…», от которого остались только я да эта рана на болоте и в кронах. Значит, мир не ограничен деревней и лесом. А какой же он, и что здесь происходит?

Я побрел назад, к радости Навы, которая встревоженно выглядывала из-за дерева, пройдя полпути, и кричала мне, чтоб возвращался.

– Ну вот и увидели, что Молчун поправился, – улыбнулся Колченог, когда мы с Навой вернулись. – Вона как по корням скакал, как лягуха… Теперь опять один Колченог в лесу остался. Ну, в деревне, если не в лесу. Эх-хе-хе… И что за дупло такое попалось? Может, там бешеные муравьи меня покусали?

А Нава ухватилась за мою руку и не отпускала.

– И что ты там увидел? – спросил Кулак.

– Рану на болоте увидел, – ответил я. – Упало там что-то большое… Только это, скорее, не деревня была, а большой дом… Летающий дом…

– Возможно, и дом, – согласился Колченог. – Только дом так не может грохотать, а целая деревня?… Тоже не может, но все-таки…

– Нет, в самом деле, Колченог, ты пораскинь думалками, – не выдержал я. – Деревня – это много домов. Если все они полетят, то падать будут не сразу, а по очереди. Ты сколько «плюхов» слышал?

– Один, но большой, – быстро ответил Колченог. – Второго я не слышал.

– Ну вот, – обрадовался я очевидности. – Если один «плюх», то и дом один…

– А ты соображаешь, Молчун, – удивился Колченог. – У нас в деревне все больше болботят, а соображать забывают. Пусть это будет летающий дом. Но то, что он был, ты не возражаешь?

– Нет, Колченог, не возражаю. Я убедился, что болото проглотило нечто очень большое, – утешил его я.

– И как тебя зовут? – выпрямил стержень разговора Хвост.

– Кандид, – так же прямо ответил я, пока не забыл своего подсказанного имени.

– Кан… кан-н… – запнулся на слоге Хвост, – дид? Дид, а не дед?

– Дид, Хвост, именно Кан-н-дид…

У Хвоста бородатая челюсть отвисла.

– Ой, – вспомнила Нава. – Ты же мне пытался сказать, что тебя зовут Кандид, когда из бреда выныривал, но я решила, что это тоже бред, потому что где ж это видано, чтоб человека так звали?

– А может, оно на языке летающей деревни что-то и значит, мох на ушах? – удивительно логично предположил Кулак.

– Да что ж оно такое может значить? – удивлялась Нава.

– Да. Молчун, – требовательно обратился ко мне Колченог, – ты уж объясни нам, что такое имя может значить?

Я задумался, чувствуя, что прозрачные пятнышки значений плавают в памяти, только никак на свет выплыть не могут.

– Белый? – полувопросительно-полуутвердительно произнес я. – Чистый… Искренний… Простодушный…

– А, похоже, – задумчиво прикинула Нава. – Только звучит не по-человечески.

– Хрен тебе, белый и пушистый, – вдруг опять услышал я насмешливый голос в голове. – Кандидимакоз – мерзкая грибковая инфекция половых органов… От твоего имени образовано… Так что не заносись… Молочница в просторечии называется. Тоже белая, правда…

– Кто ты? – мысленно спросил я.

– Тот, кого ты должен слушаться, – ответил голос после паузы. – В роль ты вошел хорошо. Теперь по сюжету двигайся…

– О чем ты?! – опять мысленно возопил я.

Ответа не последовало, в голове возник привычный нудеж, которому я даже обрадовался, – лучше уж нудеж, чем голоса. Смутное ощущение подсказывало мне, что голоса – это совсем худо.

– А все равно Молчун понятней, – не сдавалась Нава. – Я уж привыкла, что мой муж Молчун.

– Это точно, – согласился Хвост. – А то вдруг скажешь такое, как сейчас, вот и подумаешь, что когда ты молчишь – плохо, а когда заговоришь – еще хуже… Кандид!… Это надо же такое удумать!… Оставайся ты лучше Молчуном. Ну, как мы в деревне объясним, что ты не Молчун, а Кандид?