Дарья Зарубина – Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств (страница 63)

Я положил ладони на гладкий ствол. Ощущение от него было не совсем древесное, а будто слегка живое, то есть животное, – живое-то все, и растения тоже.

– И я рядышком, – прикоснулась к стволу двумя руками она и сообщила: – Это мой муж, мы с ним теперь вместе будем тебя просить нас одеть, ты уж не отказывайся. Он хороший, молчит много, но все равно хороший, ты его и без слов почувствуешь. Ты же тоже молчишь, только шелестишь. Так и Молчун шелестит, я чувствую. Он похож на тебя… А ты, Молчун, представь себя деревом, представь, как сливаешься с этим стволом, как по тебе из земли соки поднимаются, а сверху солнышко греет.

Хорошее пожелание. Странно, но меня оно не удивило. Я знал, что умею перевоплощаться и представлять себя: хушь камнем, хушь бревном, а деревом и подавно, покачаться на ветру очень даже приятно. Вдруг мне показалось, что руки проваливаются в ствол, а за ними и все остальное. Щекотно стало под кожей, и впрямь будто соки древесные по мне потекли.

– Ну-ну! Ты не увлекайся! – пресекла мое вживание в роль Нава. – А то уродом станешь – не то человеком, не то деревом… Что-то ты слишком быстро с ним сроднился, – насторожилась она. – Может, ты и на самом деле урод?

– Ну вот, – я сделал вид, что обиделся, – то говоришь, что красивый, то вдруг – урод.

– Так не в красоте же дело, Молчун! – воскликнула Нава. – Если б дело в красоте, то да, но дело не в красоте. Урод тоже может быть красивым, как дерево или цветок, даже как человек. Все может быть красивым. А урод означает, что он не уродился таким, каким должен был уродиться: человеком, или деревом, или крокодилом, а уродилось незнамо что. Потому и уродом кличут, что не уродилось. А красивым, что ж, красиво – это совсем другое.

– А кто меня знает? – пожал я плечами. – Может, и урод. Ведь не совсем такой, как вы, или совсем не такой.

– Да нет, на урода ты не похож, – почему-то решила она. – От тебя дух человеческий идет, а от уродов я не знаю, какой дух идет, я к ним близко не подходила. Хотя и видела несколько раз, но лучше бы не видела – потом сны плохие снились. Ты лучше не будь уродом, потому что на урода ты не похож.

– Сама же сказала мне представить себя деревом, – улыбнулся я.

– А ты и обрадовался – так представил, что чуть было не стал им.

– А я что, правда в ствол провалился или мне показалось?

– Не ты провалился, а оно тебя признало, – непонятно объяснила Нава. – Но это и хорошо – теперь оно будет для тебя одежду растить. Не думала я, что так быстро у тебя получится. Ты все-таки, наверное, наш, лесной, хотя и с неба свалился. Может, ты на дерево влез и оттуда свалился? Нет, Колченог говорит, что точно летающая деревня пролетала и ты оттуда… А может, ты урод из летающей деревни?… Нет, ты мой муж. Поэтому уродом быть не можешь, – окончательно решила Нава, твердым тоном закрыв вопрос. – Дерево тебя приняло. Давай заниматься одеждой. Это очень просто: надо представить одежку, какую ты хочешь получить от дерева, и послать ему ее образ. Только представлять надо подробно, а то получишь, например, штаны без дырок для ног. Со всех сторон надо представлять. Лучше всего представить, как ты ее надеваешь на себя… И руки на стволе держи, чтобы оно тебя чувствовало, как себя. Только проваливаться не надо.

А я давно уже представил то, чего хочу от дерева. Лежал на своей лежанке и конструировал. Это занятие показалось мне знакомым. Видать, в прошлой жизни, которую я не помню, мне доводилось им заниматься. Правда, чаще видения рисовали мне Наву, срывающую с дерева результат моих фантазий. И дерево я представлял не совсем таким, но не очень далеко от реальности. Дерево оно и есть дерево: ствол, ветви, листья или иголки. У этого не было ни листьев, ни иголок, а только почки или что-то типа почек. Откуда-то должно вылазить…

– Сначала я, – распорядилась Нава. – А ты смотри.

Она положила ладони на ствол и закрыла глаза. И надо же, замолчала!… Все-таки творчество требует сосредоточения. Создание одежды – тоже творчество. Даже в лесу. А может, только в лесу? Хотя нет, она что-то шепчет, вон губы шевелятся, только неслышно. Наверное, они и представлять молча не умеют, шелестящие на ветру жизни.

Конечно, я урод: говоря или внимая говорению, ни связно думать, ни фантазировать не умею.

Ну, помолилась она на дерево и ко мне повернулась:

– Теперь ты.

Я поменялся с ней местами. Посмотрел на дерево, по человеческой привычке пытаясь найти его глаза, но у людей много дурных и вредных привычек, от которых следует избавляться. Я избавился и погладил ствол ладонями. Это было необязательно, но мне захотелось. Дерево не возражало. Мне даже показалось, что оно откликнулось. Глаза пришлось закрыть. Все так делают. И правильно: если хочешь увидеть то, чего нет вокруг тебя, закрой глаза, позволь включиться внутреннему зрению. Я вспомнил, что нафантазировал на лежанке, мечтая о будущем, и оно четко прорисовалось на моем внутреннем экране в мельчайших подробностях: каждая складочка, рюшечка и финтифлюшечка. Даже облачил, кого хотел, в то, во что хотел. Дал дереву полюбоваться. Мне показалось, что ему понравилось. Хотя я сомневался, что ему по силам мои фантазии. Поживем – посмотрим. Может, даже и примерим.

На обратном пути прыгающих деревьев уже не было. Упрыгали.

– Молчун! Эй, Молчун! – раздался зов снаружи. По голосу – Колченог.

Я вышел. У дома топтались трое мужиков: Колченог, Кулак – зять его вдовый – и Хвост, мужик нестарый, но какого возраста, определить было сложно по причине повышенной мохнатости. Он и волосы на затылке в хвост завязывал, отчего, наверное, и получил прозвище. Или это имя?

– Вот и Молчун, – обрадовался Колченог. – Что ж ты, Молчун, сам просился на Тростники сходить, посмотреть, где тебя нашли, а сам в доме сидишь? Это ты должен меня кричать: «Колченог! Колченог! Отведи меня туда, где меня нашли…» Хотя зачем тебе туда, не пойму. Мы уж с мужиками несколько раз ходили, ничего интересного не нашли. Если что и было, все болото приняло. Но если тебе так хочется, давай сходим. Почему бы с хорошим человеком к Тростникам не сходить? Очень даже хорошо с хорошим человекам к Тростникам сходить, а можно и на Выселки или на Глиняную поляну. А может, и правда, Молчун, на Выселки сходим? Чего ты забыл в Тростниках? А на Выселках в деревне уже невесты созревают, скоро кого-нибудь женить будем. Заодно и посмотрим: созрели или почему.

– Не, – сказал Хвост, – я на Выселки не пойду, мне невеста не нужна, у меня жена есть. И дочка. Я на Тростники хочу, там в озере рыба хорошо ловится на шевеление пальцев. И сами поедим, и сюда в семью принесем. Молчун пусть ищет что хочет, а я рыбу пойду ловить.

– Правильно, Хвост, – поддержал Кулак. – Нечего нам на Выселках делать, только душу травить.

– Конечно, – мстительно прокомментировал Колченог. – Кто за тебя дочку отдаст, если у тебя жен воры воруют?

– Кто старое помянет, у того корень завянет! – огрызнулся Кулак. – Тебе бы так по кумполу получить, шерсть на носу, посмотрел бы я, сколько бы ты дочек уберег… Молчуну в Тростники надо, вот мы и пойдем в Тростники, а в Выселки пусть молодые бегают.

– Спасибо, мужики, – прервал я их спор, с трудом вклинившись в непрерывный речевой поток. – Сейчас, только палку возьму.

Услышав зов, я выскочил, забыв про опору. Выходит, что уже не очень в ней нуждался, но путь неблизкий, надо для надежности взять.

– И я с вами пойду! – зашипела Нава, когда я вернулся в дом.

– Да зачем тебе? – отмахнулся я.

– Хочу! Хочу видеть, где тебя нашли. Я бы и раньше могла с мужиками пойти, но не могла тебя оставить.

– Ну, если хочешь, пошли. – Я не видел особых причин возражать.

Из дому мы вышли вместе.

– Э, Нава, а ты куда? – удивился Колченог. – Тут мужики собрались.

– Куда Молчун, туда и я, не отпущу его с вами и сама без него не останусь! Еще потеряете, а как я без мужа?

– А если мертвяки или воры? – попытался испугать ее Колченог.

– Как дочку свою искать со мной, так не боялся мертвяков и воров, обменять ее на меня хотел, а теперь забоялся вдруг. Неужели трое мужиков одну женщину не защитят? Я вот и травобоя прихватила, – постучала она себя по висящей на боку большой деревянной фляге.

Нава мне объясняла, что дерево фляги пропитывают смолой, чтобы травобой не разъедал его. А женщины в лес без травобоя не ходят: мертвяк травобоя боится.

Колченог смутился и махнул рукой:

– Твое дело, если муж берет тебя, иди, только потом оба не жалуйтесь, ежели что.

И повернулся бородой к лесу. Нынче он у нас проводник.

Это была первая моя серьезная вылазка в лес. До этого только с Навой гуляли неподалеку от деревни: растениям она меня обучала съедобным и ядовитым, обжигающим и лечебным. Как съедобную землю от несъедобной отличить и как надо полить бродилом то, что съедобно, прежде чем есть. С большим трудом, но кое-что запомнил. К одежным деревьям ходили. Но одежды от них долго надо ждать, объяснила она. Я и не торопился. То, что я им заказал, мне было не к спеху. Я даже боялся того момента, когда одежда созреет.

А так, чтобы надолго в лес целой группой, – это впервые. Я боялся за ногу – выдержит ли нагрузку, но желание увидеть место моего появления в этом мире было сильнее.

Поначалу дорога была хорошо утоптанная, в черно-рыжих проплешинах от травобоя. По сторонам парили теплые болота, из ржаво-плесневелой воды торчали полугнилые коряги, местами бугрились белыми лоснящимися куполами в человеческий рост шляпки гигантских болотных поганок.