Дарья Вознесенская – Выбор для Пепла (страница 4)
Безусловно, мне была интересна причина, приведшая Нико в цирк, как и то, зачем девушка - хотя пора бы научиться говорить «я» - притворялась юношей. Только ли потому, что мужчинам в одиночку безопасней?
Еще мне не было понятно, зачем она согласилась на столь грязную работу и что ей стоило пойти тем же глашатаем, рассказывающим о цирке на улицах, или продавцом билетов. Я не видела причин, отчего она сторонилась других людей и не пыталась войти с ними хоть в какое-то взаимодействие - пусть все вокруг были достаточно жестки и жестоки, порой воняли или говорили гадости, но, в целом, они производили впечатление некой общности, занятой одним делом… В которой Нико был всегда на отшибе.
И возникало ощущение, что по своим собственным причинам.
Она как-будто чего-то постоянно боялась… В той, другой жизни, где, мне казалось, надо было выживать - но тогда я ничего не знала о выживании - я верила в психосоматику и в то, что в нашем теле всегда остаются зажимы, блоки из-за тех или иных событий и собственных паттернов поведения. И остаточная память девушки, отправившейся за лучшей долей в другие миры - мне не хотелось думать о ней как об умершей - требовала от меня опускать голову, говорить тихо , лучше даже молчать, постоянно закрываться от удара, хотя никто меня здесь не бил, и пробираться по стеночке на открытых пространствах…
Человеку, который, по факту, всю жизнь прожил в безопасном мире, да еще и был уверен в себе, это казалось диким. Даже при моих страхах перед неизведанным и общей ситуацией я постоянно ловила себя на том, что веду бессознательную борьбу с доставшимися мне конечностями и мимикой и буквально насилую себя необходимостью прятаться по углам.
Свою природу не изменишь…И даже если ранее у нее-меня была необходимость скрываться, я отдавала себе отчет, что для меня это временно. Не потому что я была круче или взрослее, но потому, что даже смертельная опасность - если она вообще была - не могла длиться вечно. А принцип «не высовывайся» также можно было пропагандировать по-разному.
Мое «оживление» заметили и оценили, со мной стали здороваться, и даже потоны, которых я пару раз, подражая дрессировщику, потянула за хобот и строго, глядя в красные круглые глазки сказала, чтобы не смели меня обижать больше, и вообще, пора им, таким взрослым, гадить в конкретное место, начали вести себя спокойней.
Да, я начала поднимать голову… и наконец разглядела что-то волшебное, чего не замечала, глядя под ноги.
5
Окружающие всю жизнь учат человека цепляться за что-то хорошее. В другом человеке, в ситуации, в собственном теле.
«Большая задница? Но посмотри, какие красивые у тебя глаза! Делай акцент на них…»
«Бьет - значит любит». «Зато у твоих детей есть отец».
Человек по природе цепляется за что-то плохое. Это в нем генетически проросло, как залог выживания всего человечества в целом и его собственного в частности. А еще, очень часто, просто цепляется из желания закрыться от будущей боли. Потому что мы очень боимся её испытать.
Человек всю жизнь балансирует между двумя этими крайностями. И чем более успешно, тем более гармоничным он становится.
Видя лишь плохое в том и в тех, кто меня окружал, я даже не сразу заметила, насколько они преображаются… Раз в несколько дней, во время представления. Превращая и окружающий мир в волшебный и превращаясь в волшебников сами.
Пожалуй, именно с того самого дня, когда я не завалилась спать в скрюченной позе и с текущими по щекам слезами, подыхая от усталости, а пробралась на задворки арены посмотреть, что же такое умеют потоны кроме как портить воздух, и началось мое настоящее путешествие по новому миру.
Под названием Тар-па-слоу.
И путешествие по новой жизни, в которой мне предстояло пережить еще немало… и понять для себя даже больше.
«Арена-шапито братьев Саптах-Тешин» переезжала из городов в города и столицы - именно что во множественном числе - Арактлетских земель, выбирая местности севернее в теплое время года и южнее в холодное, уже, без малого, двадцать местных лет. Размещалась на окраинах, возле тех самых «спален», что давно строили для подобных целей, не желая «разводить грязь» в центре. Обрастала по периметру сопутствующими развлечениями, вроде ярмарок, дневных уличных театров, стихийных торговых лавок и переездных виночерпиев…
И заработала за это время репутацию одного из самых ярких и безудержных шоу, куда публика валила толпами. Горожане, ремесленники, крестьяне. И благородное сословие - дареллы и дари, вокруг которых царила атмосфера подобострастия и восхищения. И для которых существовала отдельная галерея на возвышении, отдельный вход и дорожка, максимально удаленная «от навоза»… И, конечно, отдельная плата.
Собственно, за этой галереей с самыми лучшими местами и видимостью, за плотными шторами, повернутыми к благородным спинам - а то вдруг они, эти спины, смутятся от пятен - чистой и яркой стороной и можно было спрятаться и подсматривать тем, кто не был задействован в представлении.
На этот раз пряталась только я… надо полагать, что остальные насмотрелись уже.
А меня окунуло с головой даже не в детство… и не в ощущение, что я смотрю лучшее представление цирка дю Солей. А в Призрачные миры, в которых столетия сменяются за несколько минут, а похожие на троллей существа превращаются в людей-мотыльков, взлетающих к хрустальным звездам.
Я не знала, была ли это мифология и сказки этого мира или же история его освоения… и предполагаемое будущее. Но рассказ глашатая и сопровождающее его действо очаровали меня настолько, что я даже позабыла о намерении рассмотреть хорошеньких смеющихся дари в светлых платьях с тюрнюрами и замысловатых шляпках, а также их спутников.
И с удивлением я узнала выпуклую Шариму, чей костюм теперь не казался гротескным, а выглядел очень уместно, когда она, нацепив фальшивую корону, пела невероятно глубоким и красивым голосом о победе - и вела войско исчезнувшего королевства, состоявшее из акробатов и жонглеров, в наступление. И некрасивый Харат, что прикрикивал на меня и ругался на мою тупость, этим вечером как спички подкидывал огромные палицы, подпаленные одним концом, чтобы зажечь, в итоге, трапецию, на которой парила огненной птицей заносчивая и постоянно брюзжащая Амир, извивавшаяся так, будто в ней вовсе не было костей…
Потоны запускали вверх разноцветный струи, беспрекословно вставая на задние ноги и обрамляя причудливый Девственный Лес, в котором каждое дерево было живым и гибким танцором. Воздушные гимнасты начинали свое выступление едва ли не ползком, горбясь и подволакивая руки, а потом подпрыгивая все выше, создавая удивительные пирамиды из людей, забираясь по почти прозрачным лестницам под купол, без всякой страховки падая вниз на тонких гибких лентах и перелетая с качель на качели, будто прозрачные тряпки за их спиной и правда были крыльями. Жонглеры и фокусники, танцовщицы и шоу-мимы, напоминавшие мне, почему-то, Майкла Джексона, прелестные дрессировщицы огромных ящериц и гибкие девушки, которые сами на этих ящериц были похожи... Карлики и силачи, музыканты, стихоплеты и канатоходцы. В едином фантасгармоничном действе. Которое я даже не могла себе раньше вообразить… пусть знала о каждой из профессий и узнавала почти каждого участника, несмотря на грим.
Я дождалась финальных аккордов и, пришибленная, - в том числе открывшимися возможностями человеческих тел и фантазий - аккуратно спустилась вниз по деревянным балкам, что удерживали сидения…
И начала проталкиваться мимо праздной публики, что уже направлялась прочь или же просто гуляла, привлеченная яркими огнями непрекращающегося половину ночи веселья.
Повсюду люди обменивались восторженными впечатлениями - как я поняла, представление в каждом городе было не чаще раза в год и немного менялось. И все другие шапито и близко не достигали подобного уровня.