Дарья Волкова – Ты не опоздал (страница 33)

Теперь я не могу не смотреть на его лицо. Наши руки по-прежнему вместе. А его лицо — сейчас как раскрытая книга. На нем доминирует сильнейшее удивление. Непонимание. А потом оно закрывается, брови сходятся.

— Была?

Это короткое слово мгновенно уничтожает мое «только факты». И я отворачиваюсь, смотрю в балконную дверь.

— У нас с тобой мог быть ребенок, Богдан.

И тишина. Мой взгляд в балконную дверь. И наши руки на столе.

— Ты… — теперь прокашливается Богдан. — Ты сделала аборт, Арина?

Мне становится жутко от его тихого голоса. А еще он будто веревочкой тянет меня, так, что я снова поворачиваюсь, и снова смотрю в глаза.

А они у Богдана… Я таких никогда не видела — ни у него, ни вообще. Злые. Яростные.

Это все для меня? Мне адресовано? Ты… Да кто ты такой, чтобы так на меня смотреть?!

— Да! — голос срывает на крик. — Да! Именно! Аборт! У меня в выписке из больницы так и написано — трубный аборт!

— Какие трубы? — он тоже повышает голос. — При чем тут трубы?!

Я выдираю руку из его пальцев, вскакиваю. Видеть его не могу. Я правильно не хотела его видеть! Убирайся к черту, Богдан Тамбовский! К дьяволу! В вечную мерзлоту! К мамонтам!

— Потому что у меня внематочная беременность была! Знаешь, что это такое?! — Богдан тоже встает. И мотает головой. — Да куда уж тебе! Тебе это зачем?! Ты просто потрахался без презерватива и свалил в закат. А остальное — не твоя проблема!

— Арина!

— Не ори на меня! — я чувствую, как по щекам течет. Он протягивает руку, но я отшатываюсь, вжимаюсь в стену. Не могу его видеть, просто не могу!

Выдыхает шумно.

— Объясни. Пожалуйста.

Некрасиво и громко шмыгаю, зло размазываю слезы.

— Вот тебе ликбез по женской физиологии, Тамбовский. Слушай. Авось еще пригодится — если ты так разбрасываешь генным материалом. Твои живчики добрались до моей яйцеклетки и обрюхатили ее! И она поползла по трубе в сторону матки. Слова эти тебе знакомы? — он ошарашено кивает. — Так вот — не доползла! Осталась в трубе, а так быть не должно. Это патология. Это косяк организма — не знаю, чьего, моего, наверное, — снова смахиваю слезы. — И мне это все… убрали. А иначе — разрыв трубы, кровотечение. Фенита ля комедия! — срываюсь на крик. Выдыхаю. — Для меня, конечно. Тебе-то что…

Силы вдруг кончаются. И у меня не остается их на то, чтобы сопротивляться Богдану, когда он тянет меня на себя. Заставляет отлипнуть от стены, обнимает. И выдыхает куда-то в макушку.

— Бедная ты моя…

Меня снова накрывает. Две истерики за неделю — это прям рекорд для меня. Но тут мне никто не предлагает укольчик. А есть только теплые руки, которые обнимают, плечи, за которые я цепляюсь, грудь, в которую я рыдаю.

Кажется, это действует лучше укольчика. Но в этот раз я нарыдалась до икоты. И она никак не проходит. Богдан терпеливо ждет, пока я периодически вздрагиваю в его руках. Голова совершенно пустая. Ноль мыслей.

— Арин, может, тебе воды попить?

— Нет. Я сейчас.

Нехитрый способ с задержкой дыхания помогает. Икота проходит. А вот объятья Богдана — нет. Он снова прижимает мою голову к своему плечу.

— Прости. Это я виноват.

Я уже ничего не знаю. Кто тут виноват. И что делать. И другие вопросы русской классики — на них у меня тоже нет ответов. Хочется просто так стоять, прижиматься к плечу Богдана щекой, чувствовать, как его губы целуют меня в висок.

И чтобы он никуда больше не уезжал. Мне без него так плохо. Просто ужасно.

— Знаешь, что? Давай, ты будешь командовать, а я буду готовить яичницу под твоим чутким руководством?

Мне ужасно нравится, как это звучит. Про мое «командовать» и «чутким руководством». Понимаю вдруг, что хочу командовать этим большим взрослым мужчиной.

— Думаешь, справишься? — шепчу ему в грудь.

— Попробую. Сам я в плане кухни только коктейли научился смешивать. Зато умею это делать виртуозно.

— Я оценила.

Мы замолкаем. Кажется, понимаем оба, что вступаем на скользкую тему.

— У меня дома… огромная коллекция. И книг по коктейлям, и бутылок, и всяких приблуд для коктейлей. Шейкеры, мерные стаканчики… И всякая такая прочая ерунда.

Звучит, как что-то на холостяцком.

— Похоже на хобби.

— Там надо иметь какое-то хобби — чтобы не двинуться крышей. В основном, конечно, рыбалку и охоту предпочитают. Хорошо мозги разгружает и стресс снимает. Но я решил выпендриться. Признаю — это далеко не такое здоровое хобби, как рыбалка.

Мне хочется оказаться на этой кухне. Увидеть шейкеры, мерные стаканчики и книги по коктейлям. Это вообще роднит нас с Богданом — что у нас много всего такого особенного на кухне. Пусть и разного. А еще мне хочется взять под свое «чуткое руководство» это не очень здоровое хобби. Чтобы не очень-то усердствовал.

С сожалением разжимаю руки и отступаю.

— Я пойду умоюсь, а ты пока доставай яйца, помидоры, лук.

А потом Богдан и в самом деле готовит яичницу — под моим чутким руководством. И мы разговариваем. Осторожно. Богдан спрашивает про то, что точно сказали врачи — и кивает тому, что я в понедельник иду в консультацию, на прием. Кивает задумчиво. Я, чтобы не молчать, спрашиваю Богдана про ин-нова-ци-он-ну-ю линию — и он рассказывает. Кстати, довольно понятно и доходчиво. В том числе, и о том, что все пошло несколько не так, как задумывалось. И что Богдан вообще был против того, чтобы открывать ее сейчас, а нужно было подождать и погонять в холостом цикле еще полгода, но руководство настояло на своем.

Словно за эти недели сдержанного и виртуального общения мы, каждый, оба, что-то поняли друг о друге. И о том, что случилось. По крайней мере, я уже могу подвести итоги.

И главный итог — я не могу без Богдана. Понимаю это именно сейчас — когда причина, которая могла бы нас связать, исчезла. Причина исчезла, а моя потребность в Богдане — нет. Никуда не делась за все эти десять лет. Настоялась. Набрала крепость. Сбивает с ног.

И я не могу не думать о том, что будет завтра. Он уедет? Улетит в свою мерзлоту? А я? Я же…

Нет, пока об этом думать рано. Но не думать не могу.

— Ну, все, через пять минут можно будет есть.

Богдан отходит от плиты, садится напротив меня. И мы какое-то время молча смотрим друг на друга. Не знаю, что видит он — подозревая, что что-то не очень привлекательное. После операции, больницы, истерики — даже не хочу думать, как я выгляжу. Я, по-моему, за эти дни толком в зеркало и не смотрелась. А вот я Богданом любуюсь.

У него темные щеки. Почему-то безумно хочется протянуть руку и проверить, какая его щека наощупь. Колючая ли? Я почти решаюсь — и вздрагиваю. От громкого звонка телефона Богдана.

Сейчас утро субботы. Кто ему звонит в такое время? Он хмурится, но все же достает телефон. Смотрит на экран, словно не может решить — стоит брать трубку или нет. Кто это? Почему ты не берешь трубку? Тебе мешает мое присутствие, Богдан? Телефон замолкает, и тут же звонит снова.

Как это повторяется… Так же недавно мне звонил Богдан — когда я была в больнице. Меня накрывает ничем не обоснованным ощущением, что этот телефонный звонок не принесет ничего хорошего.

— Извини, — коротко роняет Богдан. И уже в трубку: — Тамбовский, слушаю.

А потом… Потом он бледнеет. Я впервые вижу, как человек бледнеет вот так, у меня на глазах. Резко встает, и я тоже, за ним, не понимания, зачем. Понимая только одно — что-то случилось. Богдан ничего не говорит, только слушает — и глаза его расширены и смотрят куда-то мимо меня. И дыхание… Так в нормальном состоянии люди не дышат. Что случилось?!

— Понял, — короткое, ломкое, чужим, совсем не его голосом. — Я вылетаю ближайшим. Все данные мне скидывайте.

Он медленно опускает руку с телефоном и какое-то время молчит. Смотрит куда-то перед собой. Что видит — не знаю. Не понимаю. Ничего не понимаю!

— Богдан…

Он моргает, словно просыпаясь. Так же медленно поворачивает голову.

— У нас там… У нас там катастрофа. Установка взорвалась. Пострадали люди.

Я, кажется, отупела. Никак не могу понять слова Богдана. Сложить их во что-то понятное. Катастрофа? Люди?..

Про что он?!

— Арина… — он берет меня за руку. — Мне надо уезжать. Срочно. Прямо сейчас.

Конечно. Конечно, кто бы сомневался. Что я там себе на уши развесила? Что что-то значу для него? Ни хрена я не значу. Что-то случилось на его бесценном заводе — и он тут же забывает обо всем.

— Хорошо, — с усилием тяну руку на себя, он не отпускает. — Конечно. Езжай.

Он сильнее сжимает руку.