Дарья Волкова – Ты не опоздал (страница 32)

У него неожиданно хриплый голос. А мне хочется расплакаться. От того, как за меня переживает мой брат. И как глубоко наплевать на меня его другу. Он ничего не знает.

И не должен знать.

Меня впервые посещает мысль — а не рассказал ли Саша Богдану о том, что случилось со мной? Очень хочется спросить. И строго приказать, чтобы ни в коем случае не рассказывал! Только понимаю — у Саши это вызовет вопросы. А я не готова на них отвечать.

Сашка еще раз целует меня в висок.

— Отдыхай. И если что… Надеюсь, что ничего, но… Если что — сразу звони!

— Да, капитан.

За Сашей закрывается дверь, а я иду на кухню. Это моя устоявшаяся привычка. Кухня для меня — место силы. Тут все привычно. Ровно так, как я оставила, когда пошла в клинику для консультации. И откуда у меня увезли по скорой.

Открываю холодильник, смотрю на бутылку «Моет», которая так и лежит там. Провожу ревизию продуктов, проверяю сроки годности. Так, йогурт на выброс, с остальным все нормально.

Сажусь за стол, включаю планшет. И отодвигаю в сторону. Врач мне запретила пока работать. Все набранные заказы я отменила с извинениями. Клиенты относились с пониманием. Мои заказчики — в основном женщины. И так не только у меня. Это в целом так — торты и прочую кондитерку заказывают дамы. Не для себя, как правило, для каких-то семейных мероприятий. Я не вдавалась в подробности, писала кратко: «Извините, форс-мажор, экстренно госпитализирована». Никакого негатива, только пожелания здоровья.

Все-таки в целом, люди вокруг нормальные. Или мне так везет.

Но дело не только в запрете. Я чувствую усталость. Прямо слабость. Слова, сказанные врачом: «Арина, у вас была операция. Не полостная, но все-таки серьезная. Давайте без подвигов».

Хорошо. Никаких подвигов. Я в постельку.

Только лежать много я не привыкла. Кажется, такое состояния, когда тебе надо лежать, потому что больше ты ничего не можешь, в последний раз у меня было тогда, в шестнадцать. Когда меня тошнило, обсыпало и всячески мотало. Потому что я тогда решила, что каким-то образом ответственна за то, что жена Богдана потеряла ребенка.

Какая же я была дурочка.

Как же все повторяется.

От этой неожиданной мысли я резко сажусь на диване. Так резко, что тут же расплачиваюсь за это болью в животе. Так, надо успокоиться. Чего это я?

Медленно ложусь.

Но флэшбэк не отпускает. Прошлое засасывает. Вспоминаю все. Свою острую ненависть к этому нерожденному ребенку — для меня он был чем-то абстрактным, просто функцией. И, одновременно, я ненавидела его, как можно ненавидеть только кого-то живого. Вспоминаю того малыша в пекарне, котика с пирожным. Свои мысли.

Если бы… если бы тогда Татьяна не потеряла ребенка, ему сейчас было бы примерно столько, сколько Натусику. Они могли бы дружить. Богдан бы приехал на свадьбу к Сашке с семьей, с женой и… И дочкой. Или сыном. И дети бы вдвоем, наперегонки, лопали мой торт.

И ничего бы не было между мной и Богданом. И сейчас я бы не корчилась от выжирающей изнутри тоски, свернувшись в клубок на диване.

А Тане было тогда так же плохо? Когда она потеряла ребенка? Так же, как мне сейчас? Что у нее было? Выкидыш? Мне вдруг остро хочется узнать обо всем этом.

Я закрыла эту страницу в своей жизни. А она, словно каким-то мощным ветром из прошлого, снова обратно перевернулась. И я не могу не думать об этом. Что чувствовала Татьяна? Как она это пережила? А Богдан? Он что? Он переживал? Горевал? Или, наоборот, радовался?

Мне теперь совсем не шестнадцать, и о таких вещах я понимаю намного больше. О том, как при известии о беременности парни уходят. От ответственности и вообще, исчезают из жизни девушки, будто они тут вообще не при чем. Я видела примеры.

Выходит, Богдан тогда поступил очень порядочно. Что не бросил. Не исчез. Но горевал ли он о потере ребенка? Или, наоборот, в глубине души обрадовался?

Я не знаю. Не зря говорят — чужая душа потемки. Можно ли о таком спросить? Шанса мне не представится. Я же сама послала Богдана, практически прямым текстом. Теперь я остро жалею о своих словах про Руслана. Теперь я хочу, чтобы их не было. И чтобы Богдан завтра позвонил в мою дверь.

А если это случится — то что? Рассказать ему все? Спросить, что он чувствует? От того, что я была от него беременна. И что этого ребенка теперь нет. Хотя там и ребенка-то не было. Это называется — плодное яйцо, врач так сказала. И его выдавливают. А операция так и называется: «Трубный аборт».

Я зажмуриваюсь сильно-сильно, но слезы все равно просачиваются. Так вот, с мокрыми щеками лежу. А в голове звучат слова Богдана о том, что у него прививка от женитьбы. Теперь они для меня звучат совсем иначе.

Вряд ли сильно горевал. Скорее, выдохнул с облегчением. Иначе бы не было потом этого скоропалительного развода. Они вместе прожили чуть больше года. Или даже меньше. Неважно.

Сейчас, в наступившей темноте, под одеялом, с меня сползают последние иллюзии.

Все я сделала правильно. Кроме того, что переспала с Богданом. Но это мне, наверное, наказание и испытание за те мысли, за ту ненависть к чужому ребенку. Все замыкается в круг.

Все началось с Богдана Тамбовского, все им и закончилось. Сначала одна женщина от него ребенка потеряла, потом другая. Что же ты за человек, Богдан?!..

И почему все так сложно? Слишком сложно.

Пойти, что ли, заварить успокоительного чая? Когда же он должен начать работать.

На этой мысли засыпаю.

Я плохо спала в больнице. Зато дома — дома и стены помогают. Спала я долго, крепко, без сновидений. И проснулась не сама — от звонка в дверь.

Да кто бы это мог быть?!

Мои все в курсе, что я дома, наоборот, у них настрой не беспокоить меня, дать отдохнуть. Не стали бы трезвонить в… взгляд на часы… в девять утра.

Руслан, что ли? Передумал обижаться? Или…

Нет. Только не это!

Да. Хоть бы да…

Я неловко слезаю с дивана и спешу к двери. В глазок смотрю.

Все-таки да.

Черт возьми, Богдан, ты все-таки приехал…

Звонок после паузы снова заливается трелью, я отмираю. И отпираю дверь.

Богдан шагает за порог быстро, словно боится, что я захлопну дверь, увидев его. Смотрит внимательно. И потом, без предупреждения, бросает на пол сумку, распахивает руки и прижимает к себе.

Я стою, едва дыша. Пытаюсь убедить ноги не подгибаться, а голову не кружиться. А Богдан вдруг разжимает руки.

Эй, куда?!

— Я холодный, — он торопливо тянет с плеч куртку, не глядя, пристраивает на вешалку. Кладет руки на мои плечи, смотрит пристально, даже разглядывает. Качает головой. — Ты бледная. Все-таки заболела. Зачем соврала, что все в порядке?

Чувствую, что дрожит подбородок. От этого «Соврала». Богдан вздыхает.

— Ты завтракала?

— Нет.

Берет меня за руку.

— Тогда пошли. Буду кормить тебя завтраком.

Я сижу, съежившись, на табурете, прижавшись спиной к стене. Богдана смотрит в открытое нутро холодильника. Кажется, на бутылку «Моета».

А потом, ничего не достав, садится за стол, берет меня за руку.

— Арин, что у тебя случилось?

У тебя. Какая точная формулировка. Хотя мне казалось, что случилось все-таки у нас. Повожу плечами. Зябко.

Богдан сильнее сжимает мою руку.

— Арина?.. Не молчи. Ответь мне.

Богдан прав. Если уж он приехал, то молчать не имеет смысла.

— Я… — прокашливаюсь. Надо было хотя бы чайник включить, заварить чай. Который ни хрена не работает. — Я только вчера из больницы.

Наконец, поднимаю на Богдана взгляд. Пальцы, которые держат мою руку, вздрагивают. Во взгляде… Недоумение. Удивление. Тревога.

— Что случилось? Почему?

Я не знаю, как сказать. Не знаю! Но это если объяснять. Если вдаваться в эмоции. А можно же просто… Изложить только факты. Пока.

— Я… — еще раз прокашливаюсь. — Я… была беременна.