Дарья Волкова – Кот, Осел и… Маша (страница 7)
– О! – кажется, удалось умника удивить, он даже глаза округлил. – Практика не прошла даром? Ты молодец!
– Да уж-ж-ж…
Вспоминать про практику не хотелось. Ему вообще хотелось забыть про тот отрезок жизни. Но не забывалось. Как она там? Все хорошо? Может, спросить? Нет, не будет. Ни к чему.
Иня залпом допил остатки пива в стакане и налил еще.
– Ну, а как твои гастроли?
– Гастроли как гастроли, – Илья пожал плечами. – Ничего необычного. Кроме того, что Таня впервые была в Нью-Йорке.
– Представляю, – протянул Ваня.
Он бы тоже хотел побывать в Нью-Йорке. Там, наверное, офигенно. Но спросил Ваня не про Нью-Йорк.
– Когда ближайший концерт в Москве? У тебя новая поклонница. Бабуля стала настоящей фанаткой.
– Если в зале будет Идея Ивановна, – улыбнулся Илья, – надо программу готовить особенно тщательно.
А потом вдруг перестал улыбаться и отхватил пива не хуже Вани – залпом и до дна. Это что-то новенькое. И что-то явно не очень радостное. Трудности, брат? Понимаю. У меня у самого…
Ваня разлил остатки по бокалам.
– Знаешь, жизнь такая штука, то вроде все круто, то потом все разваливается и ждешь, когда снова станет нормально, а потом… вроде все нормально, но… А, ладно. За нас! За концерт, за бабулю и… за риелторские конторы!
Таню он не дождался. Ушел в восемь. Отец написал, что у мамы поднялась температура, и просил купить по дороге лекарства.
Что-то все-таки случилось, что-то все-таки сломалось.
Таня поднималась в лифте на этаж и гадала: дома Илья или нет?
Раньше он дома бывал редко – все расписано по минутам, и, если только необходимо позаниматься в одиночестве, без надзора профессора, Илья был дома и общался с Модестом Ильичом.
После возвращения в Москву Илья бывал дома все чаще и чаще, а вот с Модестом Ильичом общался все реже и реже. Как такое может быть?
Пока лифт поднимался, сердце стучало тревожно. Эта тревожность ощущалась Таней теперь постоянно.
Хотя внешне все у них было хорошо. И любовь была такой же сильной, взаимной и искренней. Только вот жить стало… тяжелее. И дышать.
Илья был дома. Сидел перед Модестом и что-то высматривал в нотных листах. Точно так же, как и вчера. Таня ничего не понимала. Она сняла куртку, заставила себя улыбнуться и войти в гостиную.
– Привет, – поцеловала в щеку.
Илья прижался к ней и ответил:
– Я тебя ждал, не обедал.
Повинуясь порыву, Таня взъерошила волосы мужа и прошептала:
– Как маленький, – а потом добавила: – Сейчас разогрею.
Он действительно напомнил ей в этот момент ребенка – беспомощного, потерявшегося, ждущего маму. Это было что-то новое. Илья всегда казался Тане старше своего возраста. Он был сильным и цельным. Мужчиной. И вдруг…
Таня разогревала суп, резала и заправляла в тостер хлеб, мыла овощи для салата, а в голове стучало молоточками все то же: «Что-то случилось».
Но что?
Муж молчал. Делал вид, что не случилось ничего.
Послушно ел обед, расспрашивал о сегодняшнем эфире. «Для того, чтобы я не расспрашивала про его прошедший день», – подумала Таня, принимая правила игры.
Надо заполнять паузы.
– Сегодня в студию звонили исключительно воспитанные и вежливые люди, мы обсуждали бумажные и электронные книги, «за» и «против». Прогнозы для бумажных оказались неутешительные. Большинство звонивших считают, что через десять лет бумажных книг не останется.
– Театр тоже в свое время хоронили.
Потом Таня заваривала чай, а после чаепития они занимались любовью.
Любовью-терапией, неторопливой и расслабляющей.
Наверное, они бы пролежали вдвоем в постели до самого позднего вечера, но надо было вставать и собираться. Родители Ильи их ждали в гости на ужин.
Поэтому пришлось встать и начать собираться. Собирались чуть рассеянно, думая каждый о своем и об одном и том же. Надо не забыть подарки и сувениры, которые они привезли с гастролей. Таня сложила все на журнальном столике в гостиной – на видном месте.
Но так как про сувениры не думалось вовсе, то их все-таки забыли и вспомнили уже в машине, пока прогревали мотор.
– Я сейчас, – Таня открыла дверцу и вышла на улицу.
Илья смотрел вперед через лобовое стекло.
Когда через пять минут Таня вернулась, держа в руках красочный бумажный пакет с подарками, Илья сидел так же.
Майя не находила себе места. Будь это полгода назад – она не находила бы себе места в прямом смысле этого слова. И самолично бы накрыла на стол, лишь бы чем-то занять руки. Но сейчас даже это простое действие давалось с трудом. Майе сейчас все давалось с трудом. И даже делать вид, что все в порядке, – ради Ильи – было уже невозможно. Скорее бы прошли эти последние недели, оставшиеся до даты предполагаемого планового кесарева сечения. И Юня так не вовремя… что?
Она сегодня увидит своего сына и поймет – что. Должна понять.
Майя поправила идеально лежащие вилку с ножом. За спиной раздался демонстративный вздох. Муж уже два раза предлагал ей сесть и прекратить ходить, как сомнамбула, вокруг накрытого к ужину стола. Но все эти предложения Майя проигнорировала.
Она подняла взгляд на часы на стене.
– Скоро приедут.
Майя вздохнула. Илья заботлив. Трогательно заботлив и терпелив. А у нее нервы. Или это гормоны? Или все вместе.
Майя снова взялась за вилку. И заставила себя отложить ее. Обернулась к мужу, но ничего не сказала. А он кивнул чему-то, встал и вышел из комнаты.
Вернулся Илья быстро. В руках у него был какой-то толстый глянцевый журнал. Муж развернул его обложкой. С нее на Майю смотрел тот, кого она так ждала. Ее сын.
Майя охнула. В руках ее мужа был самый авторитетный в мире классической музыки журнал. Майя даже не знала, что этот журнал писал о Юне. В последнее время она многое упускала из виду. Вот и это…
Она протянула руку. Илья многозначительно посмотрел на диван. На нем Майе и пришлось устроиться вместе со своим животом, упакованным под одеждой в бандаж. Она еще раз протянула руку – уже гораздо более требовательным жестом. И журнал ей вручили.
Майя сначала любовалась на глянцевую страницу. Юня великолепно смотрелся на обложке авторитетного музыкального издания. И бабочка ему идет исключительно. Интересно, что там, внутри? Статья? Интервью? Майя принялась озираться по сторонам.
И через пару секунд ей протянули ее очки. Илья всегда знает, где ее очки. В отличие от нее. Она благодарно улыбнулась мужу и принялась шелестеть гладкими глянцевыми страницами. Ага, вот.
Ох. На английском же. Этим языком Майя владела постольку-поскольку, средне. Больше в силу производственной необходимости – гастроли, работа с иностранными коллегами. Ничего. Авось как-нибудь справится. И она принялась читать вслух, попутно по мере сил переводя. Тоже вслух. На одном слове она споткнулась, подняла глаза от журнала и наткнулась на внимательный взгляд.
Илья следил за тем, как она читает. И улыбался. Глазами. И Майя точно знала, что эту статью он прочел. С английским у мужа дело обстояло на порядок лучше, чем у Майи. Губы Ильи разомкнулись, чтобы выдать ответ, но в это время подал голос дверной звонок.
Пришли!
– Я открою, – Илья поднялся на ноги. – Не вставай.
Майя даже не стала спорить. Еще несколько минут смотрела на обложку, прислушиваясь к голосам в прихожей – два мужских, один ниже, другой выше, и звонкий Танин. А потом все же встала.
Молодые вошли первыми. Илья – в арьергарде.
Майя очень соскучилась по сыну. Но никаких порывистых жестов она себе не позволила. Во-первых, ее сын – женатый мужчина, для порывистых жестов у него есть вот эта глазастая девочка. А во-вторых – живот. Поэтому дело обошлось лишь церемонными поцелуями в щеки – с сыном, с невесткой.
– Как твое самочувствие? – первым делом спросил Юня. Майя закатила глаза, а потом продемонстрировала сыну и всем желающим журнал.
– Вот мое самочувствие. Оно прекрасное!
Юня рассмеялся, и это краткое веселье сына согрело Майе сердце. А потом они пошли за стол.
За ужином разговаривали в основном Майя и Юня. Про Нью-Йорк, погоду, зал Карнеги-холл, периодически вовлекая в разговор и Таню. Илья молчал. Наслаждался партией трещотки, надо полагать. Лишь ближе к концу ужина Майя решилась коснуться той темы, которая ее волновала.