Дарья Вакорина – Гришенька (страница 12)

– Отчего же так? – спрашивал Фёдор, подозревая, что товарищ рассказал ему далеко не всё.

– Об этом позже, Феденька. Я не рассчитал свой пыл, коли пришёл сюда, поэтому…

– В деревне тебя кто-то в лицо знает?

– В детстве знавали, – кивал юноша, от нахлынувших чувств не особо догадываясь к чему этот вопрос.

– Пойдём по деревне спросим или послушаем. Там наверняка про хозяйку говорят, – старался утешить его Федя, крепкой рукой отводя его от злополучного дома.

И вот молодой каретник уже брёл ночными дворами по ближайшему поселение ,прислушиваясь к каждому шороху. Гриша неспешно, будто нехотя шёл за ним. Фёдор уже пристроился около полураскрытого окошка, откуда виднелся слабый свет.

– Федюша, не надо, – покачал головой Аксёнов, подойдя ближе.

Тот с недоумением посмотрел на товарища.

– Я сам тебе всё расскажу, – шептал Гриша, снова хватаясь за родной рукав, – я уверен, я знаю всё сам.

– Но неужели… – хотел продолжить Вдовин, но вдруг к окну кто-то подошёл.

От испуга Аксёнов сам подскочил к другу и машинально закрыл ему рот ладонью.

Оба прижались спиной к стене дома и замерли, не дыша. Из окна выглянула девица с непокрытой платком головой и русой косой наперевес.

– Прасковья… – узнал её Григорий.

Девушка вздрогнула и взяла в руку свечку с подоконника. Тусклое свечение озарило лица молодых людей. Аксёнов сам понял, что виноват, поэтому мигом отвёл Федю за себя, подставляя под свет своё лицо. Девица задержала на нём свой взгляд.

Казалось, будто бы она узнала юношу, но никак не могла вспомнить.

– Гришка, ты? – наконец начала лепетать она, – мальчонка барчук?

– Выходит, что я, – улыбнулся Гриша и вышел наконец из тени.

Фёдор же наоборот присел пониже, с недоумением смотря на товарища. Тот жестом пытался показать ему, что всё нормально.

– Сколько лет, сколько зим, Григорий Фёдорович! – своим стройным голосом проговорила Прасковья, ставя локти на подоконник и наклоняя голову.

– Как же ты помнишь меня? – подходил ближе к оконцу рубленной избы Аксёнов.

– А как глазоньки твои забыть? – улыбнулась девушка, – когда мальчиком с нами бегал, с платочком танцевал, песенки пел, как славно было, Гриш! Чего ж ты пропал?

– Долгая история, дорогуша, ой, долгая, – махнул рукой юноша, хихикая вместе с подругой детства.

Тут Вдовин не выдержал и поднялся из своего укрытия. Прасковья отпрянула от окна:

– Кто это с тобой?!

Григорий повернул голову, затем улыбнулся и подтянул к себе товарища:

– Друг мой это, не пугайся.

Федя глянул на юношу немного осуждающе, а потом со слегка потерянным видом уставился в раскрытое окно.

– Где ж ты такого откопал?.. – выдохнув, снова опустилась на локти девушка.

– Прасковья!

– Прости, никогда людей таких не видала, – махнула рукой та.

– Что на уме, то и на языке, как всегда, – вздохнул Аксёнов и повернулся к другу, – сам прошу за неё прощения.

– Ничего, Гришенька… – опустил голову Фёдор.

Григорию самому стало вдруг так стыдно за опрометчивые слова подруги, поэтому он даже развернул Федю к себе и приобнял, посматривая осуждающе на девушку.

– Это сколько ж вы знакомы, Гриш? – спрашивала Прасковья, выйдя в сени.

Аксёнов и впрямь задумался:

– Недели… две?

– А милуетесь так, будто два года, – хихикнула девушка.

– Ну тебя, окаянная!

– Молчу-молчу, – пробурчала Прасковья и присела на крыльце, – ты лучше скажи за чем воротился? Уж не по матушкиной смерти?

– Да, мне… сообщили, – вмиг стал серьёзнее Григорий.

– Так и мы давеча по барыне всей деревней плакали, когда там, на холме за ручьём её схоронили, так неделю к ней ходили-наведывались, – протараторила Прасковья, а потом резко вскочила, завидев подходящий к калитке свет.

– Прасковья Матвеевна! Прасковья Матвеевна! – кричали там.

Аксёнов взглянул на подругу, но та всё пояснила сама. Она схватила подол сарафана и быстро забежала обратно в сени:

– Сивцева я теперь! Замуж меня выдали! – чуть ли не в горестном крике сказала она, унося с крыльца ноги, – уходите, Григорий Фёдорович! Уходите!

– Тогда никому! – громким шёпотом отозвался юноша, пятясь назад, за дом.

– Никому про тебя не скажу! – пообещала Прасковья прежде, чем запереть дверь.

Гриша отбежал к товарищу, который уже ждал его на краю поселения.

– Узнал? – сдержанно спросил сидящий на пригорке Фёдор, даже не повернув к юнкеру головы.

– Узнал, – ответил тот и опустился рядом. Прости нас с ней, Федюш, чувствую, что обидели.

– Да ничего, всегда так было, привык, – отмахнулся молодой каретник, стараясь как можно больше отвернуться.

– Прасковья с детства такой была, правда, – продолжал Аксёнов.

– Да по что мне твоя Прасковья…

– Изволь, не моя. Замужем она, – потряс головой Гриша и положил руку другу на плечо.

– Так выходит, ты никогда с девками не знался что ли? – усмехнулся Фёдор, качая головой, – про какие она говорила платочки?

– Ах, ты об этом, – улыбнулся Аксёнов, почувствовав некоторое облегчение, – детская забава у нас была, когда вечером перед всеми на фоне костра с платочком танцуешь да песенки поёшь. Обычно то девочки были, а однажды и меня на слабо взяли, так я и повёлся. Так и запомнили.

– Коли мне споёшь – прощу, – пробубнил Федя, а потом исподлобья глянул на друга.

Вопреки обыкновенному своему стеснению, Григорий наоборот просиял. Он сложил руки на чужом бедре, лепеча:

– Конечно тебе спою! Конечно! Идём!

И друзья начали спускаться в низину, к реке, где оставили повозку.

– Ну, вот тебе платок, – начал Федя, сидя на пеньке у разведённого им костра.

– Сейчас уже тебе?.. – приняв платок, слегка взволнованным голосом спросил Григорий.

– Рыба всё равно ещё жарится, – пожал плечами Вдовин, а потом увидел потерянный взгляд друга и тут же махнул рукой, – да пошутил я, не нужно мне от тебя ничего.

Гриша улыбнулся, отводя взгляд и сжимая в руке льняной вышитый платочек. Но затем он вскочил на ноги:

– А знаешь, я тебе всё-таки спою! Как и обещался!

Отблески костра в ночной темноте ложились на плавные черты лица юноши, а во взволнованном взгляде отплясывали свой дикий танец. Никаких возражений Гриша сейчас бы и не принял, поэтому в полной тишине он обошёл костёр и встал так, чтобы было видно его всего. Юноша расправил платок и зажал его кончик двумя пальцами правой руки. Фёдор замер в предвкушении. Григорий вздохнул, потом вскинул голову, топнул ногой и махнул платком: