Дарья Трутнева – Как выйти из лабиринта, у которого нет стен (страница 2)

Паттерн — это не только то, как ты снова и снова делаешь себе больно.

Паттерн — это ещё и то, как ты снова и снова не входишь в собственный потенциал.

Самое страшное происходит не тогда, когда ты впервые замечаешь повтор. Самое страшное — когда перестаёшь верить, что это вообще можно изменить.

Можно решить локальную проблему. Пережить очередной кризис. Сгладить очередной конфликт. Снова собрать себя и снова пообещать начать с понедельника.

Но постепенно исчезает вера в то, что может измениться сам способ, которым ты живёшь, чувствуешь, реагируешь, выбираешь.

Уже слишком много раз ты пытался.

Слишком много раз надеялся. Слишком много раз собирал себя заново.

И теперь кажется, что дело не в том, что выход ещё не найден.

Кажется, что выхода просто не существует.

Именно в этой точке лабиринт становится особенно плотным: не потому, что стены становятся выше, а потому, что исчезает вера в саму возможность движения.

Сначала ты просто чаще устаёшь.

Потом перестаёшь хотеть.

Потом начинаешь раздражаться на тех, кого любишь.

Потом всё чаще выбираешь одиночество не потому, что тебе хорошо одному, а потому что с людьми стало слишком трудно.

Потом уже не спрашиваешь себя: «Чего я хочу?»

Потому что кажется, что ответ всё равно ничего не изменит.

Первое, что покидает в таком состоянии, — это желания.

Не в том смысле, что человек превращается в аскета. Нет. Он просто постепенно перестаёт понимать, чего на самом деле хочет. А потом ему начинает казаться, что он не хочет уже ничего.

Это состояние коварно, потому что приходит не как громкая потеря, а как медленное угасание внутреннего движения. Жизнь продолжается. Роли исполняются. Дела делаются. Но внутри всё меньше отклика, всё меньше тяги, всё меньше того, что когда-то вело вперёд.

Моя подрга однажды поделилась со мной, что поняла это не в кабинете психолога и не во время большого кризиса. Она поняла это в магазине, стоя перед полкой с платьями.

Раньше она любила выбирать одежду. Ей нравилось трогать ткань, смотреть на цвет, представлять, куда она пойдёт в этом платье, какой будет вечер, какое настроение.

А в тот день она стояла между вешалками и ничего не чувствовала.

Не потому, что платья были плохие.

А потому, что внутри не было образа женщины, которая могла бы их надеть.

Она приложила одно платье к себе, посмотрела в зеркало и подумала: «Кому это вообще нужно?»

И повесила обратно.

Так исчезают желания.

Не всегда громко. Иногда очень тихо. Через платье, которое больше не хочется примерять. Через книгу, которую не открываешь. Через музыку, которую перестаёшь включать. Через мечту, о которой уже даже неловко вспоминать.

И тогда легко начать жить жизнью других людей.

Жизнью детей.

Жизнью партнёра.

Жизнью семьи.

Можно быть ещё совсем не старым физически, но внутри уже чувствовать себя человеком, для которого желание перестало быть движущей силой.

Постепенно возникает позиция вне собственной жизни.

Как будто ты уже не участвуешь в ней по-настоящему, а смотришь на неё со стороны.

Можно по-прежнему жить с мужем, с женой, с детьми. Ходить на работу. Отвечать на сообщения. Поздравлять людей с праздниками. Выбирать подарки. Планировать отпуск. Поддерживать разговоры.

Но внутренне всё глубже уходить в свой собственный туман.

Кажется, что только так и можно выдерживать жизнь: меньше быть в контакте, меньше включаться, меньше открываться.

Одиночество становится местом, где можно хотя бы не рассыпаться окончательно.

Но наедине с собой тоже не просто.

Туда уходят не потому, что там по-настоящему спокойно, а потому, что всё остальное слишком утомляет. Пространство между людьми перестаёт питать и начинает истощать.

И часто именно в этот момент внутри семьи возникает самая тяжёлая форма одиночества. Люди продолжают жить рядом, но каждый уже существует в своём внутреннем лабиринте.

Они могут ужинать за одним столом.

Передавать друг другу соль.

Обсуждать расписание детей.

Смеяться над чем-то внешним.

Но внутри каждый сидит в своей закрытой комнате.

И никто не знает, как туда войти.

Первое, что теряется в лабиринте, — это не надежда и даже не силы.

Первое, что теряется, — это ощущение собственного «Я».

Жизнь продолжается. Речь, работа, решения, отношения — всё остаётся. Но постепенно внутри размывается ощущение себя как отдельного живого центра.

Всё меньше чувствуешь, где ты сам. Чего хочешь именно ты. Что для тебя по-настоящему важно.

Вместо этого начинаешь жить для других и ради других. Подстраиваться. Приносить себя в жертву отношениям, семье, детям, ожиданиям окружающих.

Снаружи это может выглядеть как зрелость, забота, ответственность, правильность.

Но внутри происходит другое: шаг за шагом ты сдаёшь себя миру, который требует всё больше, а оставляет тебе всё меньше самого себя.

Так лабиринт становится особенно опасным.

Не тогда, когда просто плохо.

А тогда, когда почти перестаёшь чувствовать, где в этой жизни находишься ты сам.

И в какой-то момент появляется странное и очень точное ощущение:

то, что я сейчас проживаю, — это не я.

Не в том смысле, что ты совсем не узнаёшь себя. Скорее наоборот: ты слишком хорошо знаешь это состояние, слишком часто в нём бывал, слишком долго считал его собой.

Но однажды внутри возникает ясное чувство: то, что я чувствую, — это не я. Это нечто, что проходит через меня, захватывает мои реакции, мысли, состояние, но всё-таки не совпадает со мной полностью.

Ты можешь стоять у раковины и мыть чашку после очередного разговора, в котором снова промолчал.

Вода течёт. Пальцы держат губку. На поверхности чашки остаётся тонкий след от чая.

И вдруг внутри появляется почти беззвучная мысль: