Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 48)

– Не для меня. Знаешь, вся эта история с этикеткой меня кое-чему научила. Я понял, что ещё много не знаю и многое могу открыть. Но невозможно научиться трогать сердца людей, оставаясь в затворничестве. А вот учиться в лучшей академии для этого необязательно.

– Но ты ведь не собираешься увильнуть от этого? – недоверчиво покосился Сепо.

– Давай сначала дождёмся их ответа. Нет смысла что-либо решать до этого…

– А какие хоть рисунки ты отправил? – спросил я.

– Ну… э… Они пришлют их обратно с результатами. Тогда и узнаете.

Мы с Сепо притворно застонали.

Единственный, о чьих дальнейших планах на жизнь и наследство не было разговора, разумеется, был я. Никто меня ни о чём не спрашивал, никто не допытывался, не предлагал. Ну да, в этом я был виноват сам – это же я когда-то дал понять, что наследство мне нужно на свадьбу. Это, кстати, была неправда. Почти. Да, тот размах, с которым Ларка планировала закатить праздник, значительно истощал наши кошельки – да и квартиру она давно собиралась присмотреть побольше… Но, на самом деле, наследство отца для меня было только поводом сбежать, вырваться на свободу из мною же скованных оков. Возможностью изменить хоть что-то. Теперь я это знаю точно, да знал и тогда – но не мог признаться ни себе, ни кому-либо ещё. И вот я здесь. И вот наследство уже виднеется на горизонте. А я не знаю, что делать дальше и как распоряжаться этой своей пресловутой свободой – свободой ли?..

Сепо, Нино, Фируж… Перед каждым из них уже маячила новая, ещё неизведанная жизнь. Они могли быть не готовы к этой новой жизни, зато точно знали, что она будет.

А я?

Теур…

Всё это была лишь отсрочка перед неизбежным. Неизбежным страхом. Неизбежным одиночеством. Неизбежной пустотой.

Глава 30. Отец

Нам не осталось ничего, кроме ожидания. Виноградники уснули. Квеври творил магию земли. Мусаш уехал в деревню на зимовку. Сервано не вылезал из кабинета – разбирался с делами винодельни. Зима была сухой и покладистой. И только колючие порывы ветра иногда проносились мимо, кусая за нос и щёки.

Уже некоторое время во мне шептало ощущение, что я что-то упускаю. Что-то забываю. Что-то важное. Вот оно, уже почти показалось, и снова ускользает, не девая себя поймать. Должно быть, это всё тревога перед неизведанным.

Порой я жалел, что уже не ребёнок. Что некому указать мне, что делать и как жить. Забавно, ведь именно так всё было последние десять лет. Жил по неписанным законам и порядкам, которые навязал мне некто, а может быть я сам. Но однажды вырвавшись из общего потока, обратно вернуться почти невозможно. Как можно снова смотреть на серые спины шагающих впереди, если познал, какой необъятный мир вокруг? Но в этом просторе уже никто не укажет тебе путь, и не за кем будет повторить. В нём нет законов – законы должен выбрать ты сам. А недавно я не мог доверить себе даже выбор галстука на работу.

Что же я упускаю… Ай.

Третьего декабря был день рождения отца. Вернее, был бы. Раньше я про этот день и не вспомнил бы. Но теперь я был здесь. И я был другой.

Вот он я, всю жизнь ненавидевший то, что похож на отца. Но за время здесь я наконец понял, насколько мы разные. И впервые жалел об этом. Так странно узнать человека, только когда он уже умер. Но отец был из тех, кто говорит о себе больше мёртвый, нежели живой. У него было дело, которым он жил. Люди, которые в него верили. И ещё у него была мама. Через пару лет после её смерти я настолько его ненавидел, что просто не мог понять, как она могла выйти за него. Ненавидел эти места и эти проклятые виноградники, на которых отец пропадал целыми днями. Ну, может в чём-то мы и остались похожи…

Я сидел в его кабинете и пил «Капули». Сервано в этот день не выходил из дома, Нино рисовал на балконе, Сепо убирался на чердаке. Я откинулся на спинку скрипучего неудобного кресла и закинул ноги на деревянный стол. Серо-бежевые стены, увешанные дипломами и фотографиями, уныло смотрели на меня. За окном бурая зима спала мирным, блёклым сном. Голые деревья тянули к окну свои искорёженные руки, моля о лучике солнца. Вся жизнь замерла в ожидании…

Это вино всегда казалось мне слишком сухим и резким. Каждый глоток хватал за грудки и встряхивал. Оно было холодным и отстранённым, сливалось с серостью окружавшего меня пейзажа. Думаю, оно взаимно меня недолюбливало. И что все эти знатоки в нём нашли? За что целые партии растаскивались по частным коллекциям за бешенные деньги? На вкус сплошная хмарь…

Я сделал ещё один глоток, глядя в окно за моей спиной. Из-за высокой кислотности выделялось много слюны, и горло слегка сжималось. Я молчал, и вино тоже молчало. Ничего не хотело о себе рассказать. А умело. Я знал это. Научился слышать. Но видимо не его.

Интересно, как бы изменилась моя жизнь, если бы я тогда остался дома. Выучился виноделию. Помирился с братьями. Начал разговаривать с отцом. Как бы поменялись жизни нас всех… А если бы мама тогда не умерла?..

Помню, когда мама заболела, весь дом наполнился неестественной тишиной. Отец практически ни с кем не разговаривал, продолжая невозмутимо работать даже усерднее прежнего. Я стал бояться смотреть на него и всегда опускал глаза, когда он был рядом. Отчего? Сам не знаю. Было похожее чувство. Также опухал язык, рот наполнялся кислотой…

На языке остался аромат клюквы и смородины.

Я не сразу понял. Не сразу услышал. Вино что-то шептало, а я не мог услышать. Я должен был вспоминать. Оно заставляло вспоминать.

Да, я помню, как-то ночью я долго не мог уснуть. Гахамури был особенно страшен в своём неистовом танце ночи. Капли дождя лупили в окно, ветер выл прямо в ухо. Я выполз из кровати и пошёл босыми ногами по коридору. От холодного пола мурашки поднимались до самой макушки. В беспокойстве тьмы слышались голоса. Они доносились из комнаты мамы – гостевой, переделанной в её личную спальню – или палату со всеми удобствами. Она оттуда почти не выходила. Голоса сливались с шумом ветра и были почти неразличимы, но я подходил всё ближе. Полоса света из-за прикрытой двери прорезала единство темноты…

Чернослив и смола. Я пытался различить слова в этом шёпоте вкуса и воспоминаний. Они плясали разноцветными пятнами у меня в глазах.

– Прошу тебя! Я обо всём договорился, они готовы принять нас в конце недели.

– А мальчики? А остальные?

– Переедем все вместе, они пойдут в другую школу. Сервано присмотрит здесь за всем, я ему доверяю…

– Нет, нет, Мавран… Мы несём ответственность за этих людей и за эту землю. Дело… Наше с тобой дело должно жить.

– Прошу тебя… Умоляю… Поедем…

– Наше место здесь. На нашей земле. Ведь ты, как и я, знаешь, что в своё время в неё должно вернуться то, что она нам дала… Моё время…

Я помню эти голоса и помню громко бьющееся в груди маленькое сердце. Маленькое, глупое и испуганное, ещё не способное понять.

Отчаянный порыв ветра ударил в окно, тщетно силясь прорвать невидимую преграду. Я вздрогнул от ужаса и холода – то ли в воспоминаниях, то ли в тумане отцовского кабинета – и убежал в укрытие своей постели, позабыв шёпоты ночных голосов – они развеялись как тонкая дымка от свечи. До этого дня.

Пепел. Пепел оставил на языке многоточие… Ещё один доселе неизведанный оттенок вина. Сокрытая история, которая ненароком запечатлелась в бутылке. Вино всё слышит и всё помнит. Я раньше этого не помнил.

А он никогда так и не смог забыть…

Пепел так и остался финальной точкой неизвестной никому истории. Теперь я чувствовал новые грани, которые раньше казались мне просто кислыми и холодными, а нынче скорее печальными. Тихими и сокрытыми от большинства. Спрятанными под маской строгости и тишины. Как много ещё было не рассказано?

Да, пожалуй, только теперь я впервые почувствовал его вкус. Уникальный и неповторимый. То, что оно запечатлело в себе много лет назад и хранило по сей день.

«Капули» хранил в себе оттенки одиночества и боли, и видимо потому был так многим близок…

А внутри всё сильнее нарастала тревога. Чем больше я вспоминал, тем больше чувствал, что нечто другое позабыл. Так случается, когда останавливаешься. Именно потому я так долго бежал, бежал без оглядки и остановки, лишь бы не было времени на раздумья. Бежал, за кем придётся, бежал туда же, куда бегут остальные. А теперь я стоял тут один, одурманенный страхами и выпитым вином, и не понимал, что должен делать и чувствовать. Я был сломанной деталью большого механизма.

Я поднялся с неудобного кресла и вышел из кабинета. Спустился по железной лестнице, прошёл через холл – мои шаги эхом отражались от каменных стен. На улице лицо и пальцы ошпарило прохладой. Я вдохнул поглубже в надежде разогнать туман в душе. Не помогло. Запахнул поплотнее старый протёртый бушлат – тёплой одежды я с собой не привёз, не рассчитывая задержаться до холодов, – и двинулся к дому по узкой гравийной дорожке. Ветер подхватывал хруст моих подошв и уносил за грязно-чёрные холмы, покрытые пожухлой щетиной травы. Да, и мне надо бы побриться – в последние несколько месяцев я отбросил этот ежедневный ритуал. Напоминая о себе, колючий подбородок начал зудеть.

Очертания дома вынырнули из-за поворота. Замок из песка, затерявшийся посреди зимы. Вот только король с королевой почили, а принцы стали теми ещё паршивцами. Королевство теперь непременно придёт в упадок. Разве такой, как я, способен это исправить? Я и за себя-то боюсь отвечать, не то, что за других.