Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 39)

– В день этот самый – четвертого сентября – восемнадцать лет назад, когда покинула нас благодетельница наша Ламеля-бато, так же не был собран винтаж и так же плакала лоза вместе с нами, скорбя над её уходом.

Нет, это был не тот весенний плач молодой лозы, предвещающий жизнь и урожай. Нет – это были горькие слёзы уходящего времени, слёзы безвременной утраты и печали.

– Орошали слёзы землю, и впитывала она нашу светлую память, и возвращала нам вместе с вином…

Сервано прервался и вытер мокрые глаза платком.

Мавеби плотно сжимала бледные губы.

Мусаш прижимал к животу кепку, лицо его покраснело до самых ушей.

Арануш не отрывала руки ото рта, сегодня на ней почти не было макияжа.

Фируж глядела далеко вперёд полуприкрытыми глазами.

Сепо и Нино… Они были рядом со мной.

Я был рядом с Сепо и Нино.

– Ныне приняла она в себя ещё одну душу – покровителя нашего Маврана-бато, и вновь оплакивает лоза нашу потерю…

Арануш всхлипнула, сильнее зажимая рот.

– Но лишь богаче оттого стала земля! Богаче память наша, полная печали.

Веки защипало. Земля стала мягкой, или, может, моя память слишком тяжёлой. Во рту появился кислый привкус – мёртвые ягоды падали, а их забродивший сок появлялся прямо у меня на языке. Закат стремительно приближался к своему апогею.

– Но печаль наша светлая! Ведь едины отныне Ламеля и Мавран, и да возродится наконец Душа Капули в урожае их и крови…

Сервано окропил землю несколькими каплями вина из своего стакана, а после залпом осушил остаток. Мы все повторили за ним.

В этот день я всё поражался тонким движениям природы.

Как знает она, что если получил, то надо и отдать? Но вот неумолимо действует её закон.

Как знает она, что время пришло? Но вот ход её идёт отмеренно, как по часам.

Как знает она, что надо грустить? Но вот грустит она всем своим естеством.

Я всё поражался, как может быть природа человечнее многих людей… Человечнее меня. Теперь, стоя в окружении этих людей и разделяя с ними печаль, я всё поражался, как мог добровольно отказаться от них, заменив картонными сублиматами? Как мог заставить себя забыть, лишая того, кем я являлся? Как мог отказаться от своей скорби, потеряв вместе с ней и все остальные чувства?

Это был самый обычный день – четвёртое сентября, – и это были самые обычные люди, в их числе и я. И это была самая обычная печаль, из-за которой они стояли здесь, дабы согреть свои души теплом памяти. Каждый – своей. Но каждая – достойная остановки.

Но природа продолжает своё тонкое движение, и всё плачет и плачет лоза, а в карминовом цвете заката мне всё больше кажется, что кровоточит. Как и все мы.

Помню, как-то однажды я собирал с родителями виноград. Я тогда доставал лишь до самых нижних гроздей, большую часть из которых либо ронял, либо съедал. Мама напевала под нос песенку про виноградную лозу.

– Мама! А почему мы растим виноград? Я больше люблю апельсины, – спросил я.

– Потому что виноград – высший дар земли. Каждый может растить апельсины, а виноград – нет. И из него мы получаем вино, в котором виноград раскрывается в полную силу.

– А почему не все могут растить виноград?

– Потому что не все могут понять, что в этом главное.

– А что в этом главное?

– Равновесие. Солнце и дождь, мягкость и твёрдость, сладость и кислота, душа и тело… Без одного страдает другое, и вино становится резким. Мы с твоим отцом научились слышать землю и находить равновесие, именно поэтому мы растим виноград – ведь этого хочет сама земля.

– А я научусь слышать землю?

– Только если сильно и преданно её полюбишь.

– Как вы с папой?

– Да, как мы с папой.

Мы разожгли на заднем дворе небольшой костёр и расселись вокруг. Запекали картошку в углях и помидоры на палочках, а потом намазывали на поджаристый хлеб и ели вперемешку, так что все носы и пальцы были измазаны соком и копотью. Именно так мы и делали в детстве вместе с родителями.

– А помнишь, как этот мелкий начал мазюкать углём прям по спине отца, пока тот дрова подкидывал? И это ж была выходная белая рубашка! – гоготал Сепо.

– Ага, а ещё помню, что это ты посоветовал ему «разукрасить папку», – вставил я.

– Ну а чё, у него своих мозгов не было что ли?

– Мне было три! – На восклицание Нино Сепо расхохотался ещё сильнее.

– Я-то рассчитывал, что его следом прямиком на вертеле и зажарят!

– И как? – усмехаясь спросил Нино.

– Шиш там! Мама сказала, что так даже лучше, и у тебя определённо талант.

– А отец?

– Отец? Да уже и не помню…

А я помнил.

Отец тогда подошёл к восьмилетнему Сепо и, присев, тихо сказал: «Мы в ответе за нашу семью. Она – часть нас, какими бы разными мы ни были. Все их поступки оставляют следы и на нашей коже». Отец сунул ему в руки тёплую картошку, а сам усадил Нино на колени и позволил разрисовать и переднюю сторону рубашки, чтобы она была в тон спине.

Я помнил, но смолчал.

– Да-а, мама всегда говорила, что в семье художник растёт. Даже над самыми дурацкими твоими каракулями – а их было большинство – запрещала смеяться, – Сепо.

– Наказ, который ты и не подумал исполнить, – Нино.

– А что? Художник должен привыкать к критике.

– Разумеется, ты это делал исключительно из лучших побуждений. А «сопливая мазня» звучит вполне конструктивно.

– Ну, до хорошего критика тоже надо ещё дорасти. Я же был ребёнком.

– Ты говорил это пару месяцев назад, – Нино иронично изогнул бровь. Сепо стушевался, ища, что ответить. – Эх, так я и думал. Никто из нас не тешил себя надеждами, что за эти годы уровень твоего интеллекта хоть как-то подрастёт… Но не волнуйся, ты всё равно наш брат. – Нино, сочувственно глядя на Сепо, похлопал его по плечу.

– Вы тоже не шибко далеко ушли, умники. Видели бы сейчас свои чумазые рожи.

Мы добродушно похихикали и вытерли испачканные в золе и соке лица. Воцарилась умиротворяющая тишина. Головешки размеренно потрескивали, искры возносились в небо и сливались со светом звёзд. Смолистое полено треснуло и зашипело. Воздух наполнился еловым дымом и ночной росой. Лицо горело, но я всё не мог оторваться от гипнотического танца язычков пламени. Они то вырастали, то опускались, то сходились в хороводе, то размыкались. В кустах стрекотали цикады, их ночная песнь только начиналась. Я откинулся на спинку невысокого садового кресла и посмотрел на звёздное небо. Таких звёзд в городе не увидишь. Словно их свет предназначен только для этого места. Земля под ногами приятно захрустела.

– Так ты уже вернул его? – раздался голос Сепо, и я оторвался от неба.

– Что? – спросил Нино.

– Приглашение на конкурс.

– А… Я… Ну…

– Сепо, оставь его. Нино в праве распоряжаться своим подарком, как он хочет. Разве ты так не считаешь? – вмешался я, видя напряжённое и испуганное лицо Нино.

– Я? Да. То есть нет. То есть я просто никак в голову не возьму, разве… – Сепо положил локти на колени и сцепил пальцы в замок.

– Послушайте. Я правда не хочу больше про это говорить. Вам придётся принять это. И вообще сегодня же день памяти мамы, так мы решили, – отрезал Нино.

– Да. И я помню, что она одна из нас всех поддерживала твоё увлечение. Так почему ты решил предать её?

– Предать? Да я не… Легко тебе говорить. А я ведь даже этого не помню! Зато помню, как вы всё время насмехались, и как отец ругал за мои "глупые" и "немужские" увлечения. Как никто из вас не верил в то, что для меня это всё серьёзно. И… поверьте, я благодарен вам за такой подарок, но вы не имеете права снова навязывать мне ваше мнение и то, как я должен себя вести. Я уже не тот маленький трёхлетний мальчик, который внимал всему, что ему говорят. Раньше… Но уже нет.

Нино стоял. Он возвышался над нами и костром. В его глазах отражалось пламя и горело особым, только ему ведомым огнём. Я не видел этого, когда мы только приехали сюда, но вот он горит. В моём младшем, вечно неуверенном, странном брате. Он действительно вырос. Пламя костра взволновалось сильнее, словно пытаясь дотянуться до его высокого роста своими жаркими руками.