Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 38)
– Тогда я просто пройдусь с тобой. Нам надо поговорить.
Она повернула на меня искажённое смущением и болью лицо.
– Теур, прошу…
– Нет-нет, ничего такого, но разве может так продолжаться? А, сестрёнка?
Я тут же пожалел, что не сдержал свою дурацкую издёвку. Она, нахмурив брови, тряхнула косой и ринулась прочь.
– Ладно, прости, я сволочь, – снова нагнал я её. Она не остановилась, и мне приходилось говорить с её спиной. Я решил сразу выложить козырь. – Мы тут узнали… Не знаю, как сказать, но мы думаем, твоя мать соврала всем нам.
Фируж резко остановилась, ящики выпали у неё из рук и, кряхтя, стукнулись о землю, содержимое рассыпалось чёрно-мутной массой.
– Что ты хочешь этим сказать? – Её пронзительный взгляд пробирал до самых костей.
– Мы с Нино узнали от Мавеби… В общем, похоже, что всё было не так. Похоже, Арануш всегда была неравнодушна к отцу, но он никогда не отвечал ей взаимностью, ну и она… Не знаю… Может, ей настолько хотелось, чтобы это было правдой, что она сама в это поверила.
– То есть ваше предположение основано только на том, что Мавеби можно доверять больше, чем моей матери?
Я поёжился под её взглядом.
– Ну, в общем, да.
Молчание длилось целую минуту. Я неловко переминался с ноги на ногу, не понимая, чего ожидать. Но когда я открыл было рот, Фируж прикрыла глаза и, потерев переносицу, тихо произнесла:
– Так я и думала… Всё настолько не складывалось. И я всё думала, почему она не рассказала раньше, это было на неё не похоже… Ба-а! – Из груди Фируж вырвался сдавленный стон. Но к моему удивлению, в нём не было ни злости, ни гнева. Только боль.
– То есть ты веришь нам и Мавеби, так?
Она скосила на меня взгляд, но на вопрос так и не ответила. Фируж скрестила руки на груди и сделала глубокий вдох. Она смотрела куда-то далеко, за пределы винодельни, за пределы горизонта.
– Я знаю, что вы о ней думаете. Что думают другие. Я тоже о ней невысокого мнения, но она всё равно остаётся моей матерью. Никогда её не понимала и никогда не испытывала ничего, кроме злости. Гнева. Раздражения. За то, что бросила меня с тётей, что практически не навещала, даже не думала обо мне. Я была для неё просто обузой, напоминанием о прошлых ошибках. Но за то время, что я здесь, мне кажется, я стала чуть лучше понимать её. Раньше за такую выходку я бы лишь сильнее возненавидела её, но теперь… Мне её жаль.
Я изумлённо уставился на Фируж.
– Тебе её жаль? Но почему? Она обманула нас, из-за неё мы тут все измучились…
– Я знаю. Но по-другому она не умеет. Пойми, всю жизнь она мечтала о том, чего не могла получить. Любила – да, по-своему, – но любила человека, который никогда не смотрел в её сторону. Да, мне её жаль. Это было неправильно, всё это, но, знаешь… Ах, так глупо… Но мне как-то спокойнее от того, что теперь я знаю – она умеет любить. Пусть и не сумела полюбить меня…
Не думая о последствиях, я подошёл и обнял её. Я ожидал упрёков, сопротивления, драки, но Фируж молча склонила голову на моё плечо. Я слышал, как её прерывистое дыхание становится ровнее.
– Спасибо, что поделилась. Я это очень ценю… несостоявшаяся сестричка.
Фируж фыркнула и смешливо отпихнула меня.
– О, ещё раз так назовёшь меня, и получишь в глаз, – без злости сказала она.
– Верю! – Сдаваясь, я поднял руки. – Всё же думать о тебе, как о нашей сестре, было… ну, мягко говоря, непросто. Сама понимаешь.
– Да, ещё как. – Её щёки слегка зарумянились.
– Но теперь между нами всё нормально? Мир?.. – Глядя исподлобья, я протянул ей руку.
– …дружба, свобода, – закончила она за меня и пожала в ответ руку. Воздух сразу стал слаще.
– Ох, я так рад. Прямо гора с плеч упала… Теперь, когда всё, считай, прояснилось, намного проще.
– Ага, а ещё теперь нет поводов для пересмотра наследства, так? – Фируж лукаво смотрела на меня, скрестив руки.
– Э-э… да… То есть нет… Да никто про это даже и не думал! Мы!.. Я… – Моё лицо судорожно передёргивалось, пока я пытался подобрать нужные слова.
– Да я просто издеваюсь над тобой. Ведь так поступают в вашей семье? – она рассмеялась. Когда смысл её слов дошёл и до меня, я тоже расхохотался, так сильно, что у меня слёзы пошли из глаз.
– Ну так… Ты поговоришь об этом с матерью? Расскажешь ей, что знаешь? – спросил я, когда мы оба выдохлись и только утирали слёзы.
– Нет. Нет… – помолчав, ответила Фируж. – Может, когда-нибудь, но точно не сейчас. Пусть ещё хоть немного поживёт в замке своей несбывшейся мечты.
– Если ты считаешь, что так будет лучше… И не переживай, я никому не расскажу о нашем разговоре.
– Спасибо.
Мы оба потупили взгляды. Фируж наконец вспомнила про свои ящики и начала собирать рассыпанное. Я наклонился ей помочь.
– А это вообще что? – спросил я, собирая в ящик подгнившие остатки винограда.
– Это бракованные грозди, которые не пошли в сусло. Прячу остатки для удобрения, пока Мусаш и это не утянул на чачу. На винодельне ничего не пропадает.
– Теперь ясно, что он такой довольный ходит в последнее время.
Мы снова рассмеялись. Когда со сбором было закончено, я всё же настоял на помощи донести ей хотя бы один из ящиков. Мы шли молча, но в этом молчании было спокойствие. Неловкости не осталось, и я чувствовал, что между нам снова всё, как прежде. Ну, почти…
– А-а, слушай, такое дело, Сепо ещё ничего не знает, ну, про то, что ты не наша сестра. И мы с Нино решили немного помучить его и пока ничего не говорить, так что ты…
– Идёт.
Глава 24. Память
Удивительно, как отзывчива и последовательна может быть природа. Мне, как давнишнему жителю города, она всегда казалась неподконтрольной, дикой стихией, в чём мне приходилось не раз убеждаться. Но мне было неведомо, что опытные земледелы давно выучили её язык и научились с ней договариваться, бережно пользуясь её сокровенными дарами.
Ровно через три с половиной недели сусло почти перестало шипеть – дрожжи превратили сахар в спирт и углекислый газ, – мезга опустилась на дно, и ещё молодое, дерзкое, но уже вино, уснуло тихим сном доживать до своей зрелости. Ближайшие четыре месяца мы не должны беспокоить его спячку – этап тихого брожения и мацерации, то есть приобретения особых вкуса, цвета и танинов за счёт контакта с мезгой.
Сепо так и порывался снять первую пробу, но Сервано остановил его упредительным жестом.
– Не стоит спешить. Не обрело оно ещё полноту души своей, не готово пока явить себя. Да и вы тоже… Вот добродит, дойдёт…
– Ну а тогда-то уже можно пить будет?
– Э, Сепо-бато, после ему ещё хоть пару месяцов надо будет дать отдохнуть, настояться, а лишь после губы обмакивать.
Мне не верилось, что это лишь половина пути. Казалось, я прожил уже целую жизнь. Эти несколько месяцев были полнее, чем десятилетие до них. И всё же самое сложное было позади, думал я, пока не познал тягость ожидания.
Словно крышкой от гроба мы закупорили квеври, замазав глиной края и щели.
«Ну и что теперь?», – вопрос стоял в наших глазах, но никто не решался ответить.
В этот день вообще все были молчаливы, погружённые в собственные думы и сердца, и я иной раз поразился тонкому движению природы. Не только точный прогноз старого винодела удивил меня, ведь сегодняшний день был особенным по многим причинам. Обычно я старался о нём не думать – выбраться куда-то в город, сходить в клуб, посмотреть повторяющее предыдущее и будущее кино, встретиться с кем-то из коллег, чьих имён уже и не помню… В общем, делать что угодно, чтобы мои голова и сердце становились совершенно пусты и безразличны. Это всегда помогало. Но здесь… Здесь, где каждый камень, куст, силуэт гор и даже небо хранит память, чувства затопили моё неумеющее плавать сердце. Но, какую бы боль и печаль они во мне не будили, мне стало спокойнее оттого, что теперь они снова со мной. Намного спокойнее, нежели когда я от них отгораживался. Да, равнодушие может терзать сильнее страданий. Равнодушие – почти всегда обман. Страдания – почти всегда жизнь.
В семь часов Сервано попросил всех обитателей винодельни собраться у виноградников Капули. Солнце как раз завершало свой дневной путь и начинало алеть. По раскинувшимся склонам виноградников медленно ползла тень. Ряды неубранной лозы багровели, увешанные гроздьями чёрных, перезревших ягод. Земля под кустами темнела от сока упавших плодов. В воздухе стоял сладко-кислый, удушливый запах брожения и смерти. Я уже чувствовал этот запах. Когда-то настолько давно, что уже позабыл. Но теперь вспоминал. Плечи придавило невидимым грузом печали, челюсть начало сводить.
Рядом с Сервано стоял небольшой столик, на котором была откупоренная бутылка «Души Капули». Управляющий разлил вино по стаканчикам, а Мавеби раздала каждому из восьми постояльцев винодельни. Все сохраняли угрюмое молчание. Мы выстроились в линию, глядя на склон.
Небо становилось всё красней, словно накаляясь. У меня занемели губы, кончики пальцев слегка покалывало. Это начинала шептать скорбь. Тихим напевом – как шептало молодое вино. Оно ещё не всё понимает, но всё помнит. Так и я до сих пор помнил, пусть иногда и тешил себя надеждой, что позабыл. Но разве можно, раз даже земля помнит?
После нескольких минут молчания, Сервано поднял свой стаканчик. Подул ветерок, и лоза колыхнулась. Я увидел то, зачем мы здесь. Вспомнил. Ощутил. Сердце болезненно сжалось. Размякшие ягоды, встревоженные ветром, срывались и падали оземь, разбиваясь и оставляя кровавые пятна. И тогда Сервано начал говорить, тихо и хрипло.