Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 32)

– Ещё бы! У них такой навар сорвался! Парни его за это растерзают.

Так, продолжая рассказывать свою часть истории и веселясь от души, мы ехали на винодельню.

– А ты не боишься, что они будут тебя искать? – спросил Нино, когда мы уже подъезжали к дому. – Они, наверное, уже поняли, что это был ты.

– Не-а, не боюсь. – Сепо выруливал одной рукой, высунув другую в окно. – Никто из них не знает мою настоящую фамилию. Пока схоронюсь здесь… Тем более, я разыграл один козырь, который приберегал на чёрный день.

– Какой козырь?

– Да так. Должен мне был один важный человек, имеющий в этой сфере определённое влияние. Так что я сделал нужный звонок, а в ящике вместе деньгами письмецо оставил. Это должно закрыть любые вопросы.

– Так что же ты сразу его не попросил? – возмутился я.

– Влезать в чужие разборки считается дурным тоном. А вот оказать некое, м-м, покровительство или, скажем, защиту, дело вполне обычное.

– Сепо Капули, любимчик судьбы! – торжественно провозгласил Нино, и мы снова расхохотались.

Мы припарковали машину в гараже, расположенном недалеко от дома, – в нём, сколько я себя помню, всегда стоял нерабочий отцовский джип, который к нашему переезду сюда уже исчез. Назавтра Сепо вернёт машину, а сейчас мы, вскрыв ящик его ключом и ещё раз улыбнувшись нашей удаче, бодро зашагали к дому, прихватив его с собой.

– Эх, может мне податься в актёры? Я, оказывается, умею хорошо вживаться в роль… – вслух размышлял я.

– Или стать самодовольным снобом. Тоже хорошо получается, – ответил Сепо.

– Не, Теур слишком благороден, чтобы отбирать твою роль, – добавил Нино.

– Зато тебя твоя роль, смотрю, полностью устраивает? – подначивал я того.

– Конечно. Я живу в полной гармонии с собой и смиренно принимаю своё место в этом мире. Даже если это всего лишь место, как выразился Сепо, "бомжары".

– Теур, – шикнул мне Сепо, но я не обратил внимание.

– Нам многому у тебя надо поучиться! – продолжал болтать я. – Ну, чему-то помимо твоих утренних кривляний и…

– Теур!

Брат пихнул меня в бок, и я наконец посмотрел в ту сторону, в которую он мне кивал.

В саду, в тени абрикосового дерева, стояла Фируж.

Глава 19. Пожар

– О, там Фируж. Фируж! Привет, что ты тут делаешь? – Нино радостно помахал ей рукой.

– Узнала, что вы куда-то уехали. Хотела застать. Где были? – Она подошла к нам.

– Ты не поверишь! Вообще-то мы… – Я сильно наступил брату на ногу, и тот, скривившись, прикусил губу.

– Да так, ездили прикупить кое-чего для винодельни по просьбе Сервано, – без запинки ответил Сепо.

– Ночью? – Фируж изогнула бровь.

– По дороге возникли неполадки с машиной… – сказал я. Она в упор посмотрела на меня. Воцарилось молчание.

– Что ж… Раз мы всё выяснили, пойду-ка отнесу это на склад, руки уже затекают, – бросил Сепо и, присвистывая, ушёл по направлению к винодельне.

– Фируж, можно тебя проводить? Я тут думал про наш последний разговор и хотел… – начал Нино. Фируж продолжала, не отрываясь, смотреть на меня. Это был тяжёлый, пронзающий насквозь взгляд. Я почувствовал липкую испарину на лбу.

– Нино, прости, не мог ты нас оставить? – Я тронул брата за плечо.

– А-э, да, конечно, хорошо… – Нино выглядел немного обиженным. Он ушёл в дом, бросив на нас последний взгляд с крыльца. Я подождал, пока за ним закроется входная дверь.

Где-то рядом с нами в кустах застрекотали цикады. Небо было безоблачным, и луна светила так же ярко, как солнце. Я подошёл и встал напротив Фируж, нервно почёсывая затылок. Она молчала.

– Слушай, я давно хотел с тобой поговорить, но… – начал я.

– Но посреди ночи перед твоим домом стою я, – закончила она за меня.

– Можешь мне не верить, но я собирался пойти к тебе уже давно. Но я не мог бросить братьев, потому что… Потому что им была нужна моя помощь.

Она испытующе смотрела на меня. Я по буквам собирал растерянные слова.

– Я хотел ещё раз извиниться перед тобой за то, что не рассказал про мои отношения с Ларкой… – Губы Фируж слегка дрогнули, но взгляд оставался непроницаемым. – Я не хотел, чтобы такая ситуация сложилась, не хотел тобой пользоваться и не хотел никого обманывать. Вообще я собирался с ней порвать, но…

– Но не порвал, – снова закончила за меня Фируж.

– Нет. Но не… – Она развернулась и собралась уходить. Я схватил её за руку. – Но не по своей вине. Я звонил ей и писал несколько раз, но она укатила куда-то в отпуск и не отвечает!

Фируж вырвала руку.

– Я тебе не верю, – нахмурив брови, сказал она.

– Почему? Я говорю тебе правду. Всегда говорил… Только не всю.

– Это тоже обман. А от обманувшего раз нечего ждать чего-то другого.

– Послушай, так нечестно. Как я могу завоевать твоё доверие, если ты изначально ждёшь обмана?

– Не тебе говорить о честности, ведь ты меня и обманул.

– Неосознанно… Да, это меня не оправдывает, но я искренне хочу сделать всё, чтобы это исправить.

– Например?

– Например? Ну, даже не знаю… – Она фыркнула. – Отныне быть открытым и честным. Я не знаю, что могу сделать ещё… Но сделаю то, о чём попросишь. Что угодно.

Она сложила руки на груди и склонила голову набок, словно прикидывая, с чего бы начать. Я перестал понимать, чего от неё ожидать, чего она хочет. Всплеск адреналина ещё не усмирился в моей крови, и я чувствовал, как пульсируют запястья.

– Знаешь, в чём главная проблема? – Она не дала мне ответить. – В том, что ты не можешь быть честным, прежде всего, по отношению к себе. Быть как… как Нино, например! – Фируж указала в сторону дома, в котором не так давно скрылся брат. Внутри меня вспыхнуло возмущение. Я готов был признать определённое превосходство брата, но не терпеть унизительное сравнение.

– Значит ты хочешь, чтобы я стал тем, кем не являюсь? Ну уж извини, что не исполняю все твои желания по щелчку пальцев! – В груди начинало гореть. Возбуждение вечера клокотало в моём теле, но теперь приобрело тёмные, гневные оттенки. Я готов был вот-вот взорваться.

– Нет. Я хочу, чтобы ты стал хоть кем-то! У тебя столько возможностей! Образование, деньги, город! А ты только и делаешь, что ноешь. Ты не знаешь, чего хочешь, не знаешь даже, кто ты и что у тебя за место в жизни! Хочешь ты быть со мной или с этой своей в большой столице с видом на небоскрёбы! Мотаешься, как неприкаянный, беспомощный ребёнок, и всё ищешь, за что бы ещё себя пожалеть!

Глаза Фируж были широко распахнуты, руки летали в воздухе. Она замерла, с вызовом глядя на меня.

Так вот значит, как она меня видит. Это было больно. Наверное, было бы не так больно, если бы я сам видел себя как-то иначе. Как бы противоречиво это ни было. Даже когда себя ненавидишь, в душе жаждешь, чтобы близкие люди, которые тебе небезразличны, видели тебя иначе… Лучше, красивее, сильнее… И даже когда в себя не веришь, то знаешь, что есть тот, кто верит…

Я понимал, что отчасти в ней говорит обида, но всё же. Её слова ранили сильно, глубоко, возможно, глубже, чем ей бы того хотелось. Мне стало горько за себя, захотелось защититься, отстоять. Я ощутил неподконтрольную злобу, которая накрыла меня как огромная волна.

– Я не буду слушать подобные упрёки от тебя, будто ты лучше. По крайней мере, я не жду от людей худшего и не боюсь им открываться, даже зная, что они могут сделать мне больно! И, в отличие от тебя, я не трус! Пусть и не знаю, чего хочу, но я решился всё оставить и попробовать начать сначала! Что толку с мечты, если ты настолько окопалась в этих своих грядках и садах, что носу с винодельни не сунешь? А ведь с тем же успехом ты могла устроиться в автомастерскую, я видел, здесь неподалёку есть одна, но ты струсила. Попросту струсила и придумала себе отговорку. Вот и сейчас – ты трусишь простить и принять меня, боишься открыться и довериться, намеренно ищешь ссоры и, что ж, ты добилась, чего хотела. Теперь, надеюсь, я исполнил твоё желание, и ты довольна?

Лицо Фируж вытянулось и посерело. Губы были плотно сомкнуты, щёки впали, и только пульсирующая на лбу венка выдавала истинную бурю, бурлившую в ней. Она заговорила, нет, зашипела на меня, вся трясясь и сжимая кулаки:

– Не смей называть меня трусихой! Ты… Да ты вообще ничего не знаешь!

– И в этом нет моей вины! – Я всплеснул руками. – Как я могу узнать тебя, если ты вечно выстраиваешь вокруг неприступные стены!

– Чтобы быть защищённой от таких козлов, как ты!

– Но ты не под защитой, а в заточении! В заточении и одиночестве! И винить тут некого, кроме себя самой. Я не собираюсь быть твоим козлом, как ты меня назвала, отпущения!

Цикады, встревоженные нашими криками, перестали петь. Осевшая роса смешала с выступившим потом, и рубашка неприятно липла к спине. Туфли Сепо были мне малы и уже натёрли. Я одёрнул ворот рубашки.

– Лучше быть в одиночестве, чем… чем с подобными тебе! – Она задыхалась от возмущения. Чёрные глаза сверкали, отражая луну.

– Это то, что ты на самом деле чувствуешь?

– Да! Именно так я и чувствую!