Дарья Сницарь – Город подземных цветов (страница 8)
Они прошли сквозь золотисто-зелёные советские шторы к деревянному столу, за которым сидела моложавая женщина с короткими светлыми волосами. Лиза содрогнулась, увидев её тёмно-бордовую блузку в клетку. Казалось, одежду выбирал человек на тридцать лет старше. Завидев посетителей, библиотекарша оторвалась от заполнения документов, её крупные золотые серьги-подвески затрещали, когда она поднялась со своего места.
– Вам помочь?
– Да, мы… – Лёша сунул было два пальца в карман, к монете, но, видимо, передумал, – ищем информацию о древних чеканных монетах, которые находили в Керчи.
Женщина секунд на десять задумалась, потом встала и вышла из-за стойки.
– Я уже знаю, что вам посоветовать.
Библиотекарша машинально придвинула к столу стоящий криво стул и засеменила в сторону другого кабинета. Она выглядела взволнованной: шла неловко, будто на ходулях, её юбка перекрутилась.
Лиза проводила её глазами: в дальней половине читального зала, у второй двери, рядами стояли общественные компьютеры. За столами было на удивление людно, некоторые посетители отвлеклись от дел и украдкой поглядывали на них с Лёшей. Спустя минуту-другую библиотекарша вернулась с тонкой брошюрой.
– Думаю, здесь вы найдёте всё, что нужно. Но я поищу ещё.
Поблагодарив за помощь и записав буклет на абонемент, они устроились за столом рядом с выходом. Читать, в общем-то, было немного: тридцать страниц, авторы Туровский и Ступко, «Монеты античных городов Крыма».
Нетерпеливо листая предисловие, Лёша остановился на шестой странице, где в центре, под пятым номером, находилась иллюстрация – монета почти как у них, но серебряная. Правда, здесь цветок ютился лишь на четверти реверса, а рядом были отчеканены буквы: ПАN.
«Пантикапей!» – догадалась Лиза. Античный город на горе Митридат, чья история началась в конце VII века до н. э. с греческих переселенцев, приплывших из Милета.
– Получается, монета в самом деле греческая, – сказала она. – Голова похожа один в один. А тут вот свастика.
Она указала на крест в центре круга, к длинным жерновам которого крепились буквы П, A, N и схематично изображённый цветок.
– Неудивительно, это древний символ. Когда-то означал жизнь, удачу, плодородие. Но даже добрые силы можно обратить во зло. – Лёша вернулся к брошюре. – Смотри, вот написано: «Пантикапейские монеты проходят обычную для чеканки многих греческих городов эволюцию от односторонних монет к монетам с полноценным двусторонним изображением». – Он ненадолго задумался. – То есть мы знаем, что она старая, но не старше той даты, когда здешние монеты стали двусторонними. Можно примерно прикинуть.
Они ещё полистали брошюру, рассматривая более поздние образцы, пока не наткнулись на перечень иллюстраций. Под номером пять значилось: «Пантикапей. Серебро. Конец VI в. до н.э. Женская голова вправо – в квадрате надпись ПАN и звезда. 13 мм». «Не звезда, – мысленно поправила Лиза. – Нарцисс». Ей интуитивно казалось, что между монетой и цветами в подвале есть связь.
Библиотекарша тем временем вернулась и принялась ворошить какие-то бумаги на углу стойки. Лиза и Лёша склонили друг к другу головы и шёпотом обменялись парой фраз:
– Ты это заметила?
– Что?
– Все монеты с картинок деформированы.
– Ещё бы, им двадцать пять веков.
– Но не наша.
Лёша незаметно достал находку из кармана, чтобы осмотреть её под столом. И действительно, она казалась совсем новой.
– Хорошо сохранилась? – Лиза повела плечами и подумала: – «В том и плюс золота: люди мрут, а оно вечно».
Лёша спрятал находку обратно в карман.
– Если бы она долго пролежала в земле, часть надписей бы стёрлась. А монета в идеальном состоянии. – Лёша выглядел таким оживлённым, что ей захотелось его поцеловать. Но не сейчас, ещё не сейчас.
– Ладно, – кивнула Лиза и продолжила шёпотом: – допустим, монета не с раскопок. Откуда-то ещё. Но зачем та девушка дала мне золото? Ещё и древнее? – По мнению Лизы, поступок глупее сложно было придумать.
– Как подсказку? – предположил Лёша.
Оба не заметили, как к их столу подошла библиотекарша с подборкой газет в руках. Типографская краска местами размокла и смазалась под её влажными от жары пальцами.
– Я уверена, что это тоже будет вам интересно, – сказала она и, оставив стопку на столе, удалилась.
Прежде чем закончить мысль, Лёша проследил, чтобы женщина отошла подальше:
– Может, монета на что-то указывает, например, на место или дату.
– Пантикапей, шестой век?
– Возможно. Хотя есть и более простые объяснения. Скажем, девушка из слободки нашла клад, ищет подельников, чтобы его сбыть, а мы почему-то ей приглянулись.
– Даже если так, не пойму, зачем раскидывать золото направо-налево, – заупрямилась Лиза.
В душе она не верила простым объяснениям. Не существует удобрений, с которыми нарциссы бы цвели в полной темноте. Никакой другой подвал не ведёт к подземной реке. И девушка из слободки – кто угодно, только не обычный человек.
Взволнованные расследованием, они разложили газеты на столе и стали просматривать их по диагонали. В каждом номере «Боспора» печаталось по одной исторической заметке: знай только открывай на нужной странице. Наконец, попалась интересная: о монетах Золотой кладовой Керченского историко-культурного заповедника и о том, как местный благотворительный фонд, «Дар Деметры», помогал выкупать их у частников.
– Вот и продала бы клад этому «Дару Деметры». – Лиза ткнула пальцем в статью.
Лёша, погрузившийся в чтение, не ответил.
– Глянь сюда, – сказал он спустя пару минут, пододвигая к ней лист.
Весь разворот, не считая рекламной секции внизу, занимала легенда о двенадцати братьях и их сестре:
В зажиточном доме благочестивая вдова растила детей в страхе и трепете перед единым богом. Какой бы путник ни заглядывал в город, дивился он стати её двенадцати сыновей, но мало кому доводилось повстречать их сестру – девушку кроткую, смирную, всегда одетую в белое. Хотя братья собрали богатое приданое из золотых украшений и монет, красавица женихов сторонилась. Поговаривали, что живёт она, не поднимая глаз, и небо лишь в раю увидит.
Как пришёл матери срок преставиться, все тринадцать отпрысков явились к постели умирающей. На последнем издыхании набожная взмолилась, чтобы взялись юноши за долото и подняли крест над заливом. Уж тогда посмирнели бы язычники, видя величие божье.
Как отлетела душа несчастной, принялись сыновья за дело, а юная сестра заменила им мать. Чуть свет отправлялись все двенадцать рыть землю, возводить крепкие стены, и не могли они думать ни о чём другом, кроме того, чтобы исполнить обет.
В тяжкий день, когда ливень едва не размыл свежую кладку, сестра нашла для них слова утешения. Радовались братья, видя, как чиста её душа. Изо дня в день, из ночи в ночь готовила она еду, носила обед, управлялась с хозяйством. Бывало так, что братья, выбившиеся из сил, не могли проглотить ни куска. Тогда она омывала их усталые лица, промокала пересохшие губы.
Однажды в зной пошла она к колодцу за водой, но так занемогла, что осела на сухую землю. Мимо шёл юноша-язычник, горделивый и прекрасный, как сам Аполлон, он поднял девушку, словно травинку, и отнёс её в тень. Бедняжка хотела было противиться, но жар мужчины отогрел её лучше пламени солнца, от терпкого запаха закружилась голова, и впервые взглянула она вверх, но увидела не небо – шрам на подбородке и тёмные, дьявольские глаза.
– Прошу, оставь, – взмолилась девушка, и язычник опустил её на выжженную траву.
Многобожник ушёл, а она до вечера металась в полузабытьи. Спутались её мысли: не было в них ни светлого храма, ни заветов матери. Языки пламени лизали тело там, где коснулся его незнакомец.
О, если бы язычник сжалился над несчастной! На следующее утро, чуть братья ушли, явился он в сад, и снова потемнело у девушки в глазах.
Как не жить соколу с горлинкой, не венчаться язычнику с праведной. Втайне виделись они, у ручья за смоковницей.
– Не печалься, сестра, – говорили братья. – Скоро кончится наша работа, поднимем колокол, и полегчает у тебя на сердце.
Не знали они, как гневается на дочь всевидящая душа матери, не ведали, что перезвон уже не принесёт сестре успокоения.
Однажды в ненастье, решив, что не заладится работа, вернулись братья домой раньше обычного. Темно было в саду, но яснее ясного увидели они, как метнулась за деревья тень, а сестра их упала, опозоренная, на влажную землю.
Заблестели клинки, бросились все двенадцать в погоню, и взглядом не одарили сестру. Язычник ушёл от них за гору, чтобы затеряться в бескрайней степи. Когда ненастье отбушевало, строители вернулись, сестра застирала замаранную кровью одежду и, так и не услышав от них ни единого слова, пошла искать любимого среди полыни. Пусто было поле, лишь по холмам вилась дорожка алых маков. Последовав за цветами, девушка нашла милого израненным. Жизнь едва держалась в его теле.
Долгие дни, пока родные язычника старались излечить его, она не находила себе места. И участь бедняжки стала ещё горше, чуть открылось, отчего тяжело у неё под сердцем. Узнав, что будет ребёнок, братья отреклись от неё и выгнали из дома.