Дарья Сницарь – Город подземных цветов (страница 11)

Дима вернулся во двор. Он прошёл мимо песчаной площадки, которую ограждала дырявая сетка, увитая диким виноградом. На этом поле раньше проводились напряжённые матчи: команда его пятиэтажки, Будённого д.9, встречалась со сборной двух корпусов кооперативки. Однажды после победы, лет в двенадцать, Дима схватил Лизу, стоявшую в тени винограда, за обе руки и долго тряс её, а потом даже обнял. В тот день он впервые заметил, что выигрывать приятнее, когда она смотрит.

Детские развлечения сопровождал шум и сильные эмоции, которые теперь, в восемнадцать лет, появлялись у Димы редко. Хотя вчера ему пришлось переживать за Лизу, сегодня он думал о произошедшем в слободке с удовольствием. Получается, Керчь ещё могла подарить ему приключения.

Вернувшись к зелёному столу, он увидел, как Лиза, разговаривавшая с близняшками, смешно, совсем как в детстве, морщит лоб, и глаза его затуманились нежностью.

Глава 3. День рыбака

Никому не сказав, куда уходит, Лёша отправился в Цементную слободку. Шагал бодро, из оранжевых наушников стеной лилась музыка, длинный провод болтался из стороны в сторону, мешал – пришлось намотать его на левую руку, поверх чёток.

Ни дня не проходило без многогранного звучания «дип-хауса». Иметь дело с жизнью – сложно, а без саундтрека – невыносимо. Без музыки он не справлялся. В ритмичных басах вязли и тонули вредные мысли. Бесхитростный вокал отвлекал от самокопания. Чем глупее слова песни – тем лучше. Ещё не хватало, чтобы музыка его наставляла. Пусть не стихает ни на секунду – большего не требуется.

Однако – трек на паузу! – ему необходимо подумать. Препарировать собственные чувства. Разобраться, зачем он возвращается в тёмное и, возможно, опасное место. Смейтесь, если хотите, но он верит в сверхъестественное. В его проклятой семье никто не умирает атеистом.

Неужели он так устал от жизни, что ищет неприятностей?

Нет, до этого пока не дошло.

Вчера он превратил историю о смерти дяди в страшилку ради удовольствия компании. «Акт душевного эксгибиционизма, – думает Лёша, и его скулы напрягаются, язык немеет от острого чувства вины. – Нельзя было».

Сколько раз он собирался посвятить Лизу в семейную тайну! Поделиться кошмарами, мешающими спать по ночам. Но всякий раз Лёша обращал намёки в шутку. Наверное, слова сдерживал страх сломаться у Лизы на глазах, разрушить образ стойкого, уравновешенного человека, без которого он себя не мыслил, и жить потом с последствиями чрезмерной откровенности. В глубине души Лёша надеялся: она догадается сама.

И вот, подавленный стыд навлёк беду: появились огни. «Началось».

Лёша шёл в слободку, лишь бы не думать о будущем. Он сосредоточился на миссии: не допустить, чтобы Лиза вернулась в то странное и враждебное место, которое она называла Домом подземных цветов. «Но будь честен, – мысленно потребовал он. – Тебе мало её защитить». Лёша жаждал проговориться об экспедиции. Видеть лицо Лизы посеревшим от беспокойства, оказаться в эпицентре её мыслей, заработать несколько бонусных очков. «Вот только ты не участвуешь в соревновании, – одёрнул себя Лёша, – и на то есть причины, которые нельзя игнорировать. Нельзя. – Он улыбнулся через силу. – Ходячие трупы не ухаживают за девушками».

Отделиться от компании его заставил ещё один тайный мотив: не видеть, как заново сближаются Лиза с Димой. Когда тот назвал её «капелькой», Лёше с большим трудом удалось изобразить безучастность. От мысли, что вся излучаемая ею ненависть к бывшему была лишь переродившейся, а вовсе не мёртвой любовью, становилось тошно.

Лёша вспоминал один вечер в прошлом году, когда они сидели компанией за зелёным столом и Влад начал зачитывать переписку с двоюродным братом. Дима рассказывал про поездку на Мальту: мол, пейзажи потрясающие, две трети студентов – девушки, у всех идеальный английский, каждое лето проводят в языковых лагерях. Лиза, пока слушала, страшно переменилась: казалось, всякая эмоция схлынула с её черт, и осталось даже не убитое выражение лица – отсутствие выражения. Она встала, буркнула, что идёт домой, но направилась к арке. Не отвечала на сообщения, не брала трубку, и когда Лёша позвонил в дверь квартиры, открыл Женёк, ничего не знавший о сестре. А Лиза никогда ведь не отличалась любовью к одиноким прогулкам. «Чем горячее у меня на сердце, тем холоднее должна быть голова», – решил Лёша и начал методично обходить все места, где подруга проводила время с Димой. О боги френдзоны, он знал слишком много.

Вскоре стемнело, а Лёша всё блуждал по кустам да по пустырям. Когда почти отчаялся, пошёл вдоль шоссе к заброшенному Стекольному комбинату. На холме, где ведьмино кладбище, горела степь. Оранжевый закат уже скрылся с неба, но успел подпалить траву. Пламя плясало далеко от домов Солдатской слободки, и никто не пытался пожар тушить.

Лёша, отдалившийся от дома на пару километров, думал: «Здесь Лизы точно нет, здесь пусто, темно, безлюдье». Однако пропажа нашлась: подруга стояла спиной к дороге, прислонившись к чёрным массивным трубам, и смотрела на огонь. Лёша держал наготове строгую речь про надуманную, детскую любовь, которая скоро осядет, как сахарная вата. Хотел сказать: «слушай, всё наладится», «корень обиды – эгоизм», но забыл все слова, услышав не то вой призраков комбината, не то девичий плач. Лёша перелез через трубы, обнял Лизу крепче, чем позволял себе прежде, положил подбородок ей на макушку. Волосы пахли пожаром.

Спасатель недооценил утопающего. Она плакала взахлёб, билась в ознобе, цеплялась за футболку, тащила, тащила на дно. Будь они в воде, оба бы утонули.

– Я поговорю с Владом, – пообещал он. – Больше никаких неприятных новостей.

Лиза икнула и на время затихла. Взгляд стал пришибленным. Лёша понял: ей больно от упоминаний о Диме, но в то же время хочется знать всё. Когда рана чешется, трудно не ковырять.

– Прости, – сказала она. – Скоро возьму себя в руки. Эмоции эти, воспоминания, всё… в огонь. Когда снова его увижу, не дрогну.

– Может, он продолжит по лагерям шататься и уже не приедет.

Лиза сжалась и зажмурилась. Лёша знал: хотела она другого. Чтобы Дима вернулся, прополз на коленях от двора до комбината, извиняясь на русском, английском и татарском. Чтобы назвал прекраснейшей девушкой на планете Земля. Чтобы сдержал обещания и стал надёжной опорой на всю жизнь. Она ждала, когда ход событий повернётся вспять. И пока чуда не случалось, в её голове работала программа самоуничтожения. Внутри всё горело.

– Иногда я… желаю ему боли, – призналась Лиза. – Или даже смерти.

Такая откровенность стала для Лёши неожиданной. Появись у него подобные мысли, ни слова не слетело бы с языка. Он привык держать чувства под контролем, в особенности греховные.

– Тебе только кажется, – возразил он. – Представь, Дима лежал бы в траве связанный, и огонь подбирается всё ближе…

Лицо Лизы приняло расслабленное и будто бы мечтательное выражение, заплаканные глаза смотрели на пожар.

– Ты прав. Но прежде чем помочь, я задержалась бы на минутку. До второго «пожалуйста».

Вопреки всякой логике, жестокие слова его возбудили. Больше всего Лёша сторонился лицемерия, а сильные, открытые чувства, пускай и неправильные, его будоражили. Он ослабил уже не столь целомудренные объятия и сказал:

– Хватит мучить воображаемого Диму. Пора отвести тебя домой.

Помнить Лизу надрывающейся от плача в его руках и спокойно слушать Димин флирт было невыносимо. У Лёши возникали проблемы с контролем гнева. «Что с тобою? – он случайно вспомнил библейскую строчку. Кажется, из неканонических текстов. – Отчего смущены разум твой и чувства сердца твоего?» Ответ простой: разум и чувства находились в разладе. Сердце стремилось получить от Лизы больше, чем дружбу. Разум запрещал. Не личность получалась, а маятник в вакууме. Колеблющийся вечно.

Понимаете теперь? Лучше уж выкрутить звук в наушниках на максимум, чем думать о жизни.

Сегодня Цементная слободка выглядела иначе. Вчера каждый обломок кирпича, каждый неостриженный куст, каждое треснувшее окно вписывались в общую картину. Хаос казался неслучайным. Теперь же Лёша увидел обычный запущенный посёлок. Слободка не ждала гостей.

Поперёк дороги лежала собака с чёрной спиной, длинным хвостом и коричневой мордой. «Босерон? – предположил Лёша. – Не чистокровный, но порода ещё чувствуется». Пёс поднялся с земли, оскалил зубы и зарычал.

– Спокойно, приятель. Ты ровный парень, я тоже. Поладим! – Лёша показал пустые ладони. – Видишь? Не очень-то я страшный.

Глаза животного покрывала белёсая плёнка. Это были две полные луны. «Слепой?» Пожалуй, нет. Лёша умел отличать собак, лишившихся зрения: обычно они выглядели трусливыми, кроткими, поворачивали морду в сторону звука и низко держали голову, полагаясь на запахи. Этот пёс определённо его видел.

– Есть хочешь? – Лёша запустил руку в карман. – Извини, сухой корм. Не ходить же с мясом по такой жаре. – Он положил горсточку перед псом, продолжавшим рычать и прижимать к голове чёрные уши. – Ешь, шантажист. Ласки хочешь? Вообще-то я не глажу подозрительных товарищей вроде тебя. Не хочу потом блох ловить. – Лёша вздохнул, присел на корточки и почесал пса за ушами. – Ладно-ладно.

По телу собаки пробежала волна дрожи, рычание прекратилось, изо рта вывалился розовый язык. И что самое удивительное: глаза прояснились, белая дымка исчезла.