Дарья Сницарь – Город подземных цветов (страница 12)
– Хм. Симулируешь? – Не переставая гладить, Лёша скомандовал: – Сидеть! – и собака послушалась. – Недавно на улице? Бедняга. – Бездомные животные вызывали у него сочувствие: их существование тоже было лишено смысла.
Пёс начал есть корм.
– Так-то лучше.
Лёша выпрямился, успокоенный, и отправился искать вчерашнюю тропинку, а пёс потрусил следом. Дом подземных цветов стоял в круге сочной зелёной травы. При ярком свете аномалия ещё больше бросалась в глаза. Лёша поискал взглядом разбрызгиватели для газона, но не нашёл ничего похожего. Сзади раздалось подвывание: пёс бегал вдоль кромки зелёной травы и скулил.
– Ко мне! – позвал Лёша. Собака подняла жалобные глаза, но в круг не пошла.
Стало неуютно: какая сверхъестественная сила питает землю слободки? Что за языческие верования побуждают людей жечь здесь еду и личные вещи? Он ощутил брезгливость и усмехнулся: «В кои-то веки естественные для верующего чувства. Лишённые иронии. Отец бы похвалил». Чтобы оставаться глубоко религиозным человеком, Лёше нередко приходилось богохульствовать – иначе не получалось защититься от вездесущих отцовских наставлений. Бывало, простоишь воскресную службу, выслушаешь его разглагольствования о праздничном дне, насмотришься, как подходит какой-нибудь верующий для пастырской беседы и с трепетом повторяет «батюшка», а далее за трапезой с активом прихода внимаешь речам о праведной жизни. И каждое слово подкреплено страстью в глазах и твердой уверенностью в собственном моральном превосходстве.
В повседневной жизни отец всегда проявлял достоинство. Во время учёбы в светском университете познакомился с будущей женой – светловолосой, миниатюрной девушкой, чей дедушка-священнослужитель был репрессирован в тридцатые за «антисоветскую агитацию». Его близкие спрятали на время иконы, но не веру – у Иры ею светился высокий лоб и умные зелёные глаза. Как рассказывал отец, он сам не заметил, как охладел к родственникам-коммунистам, тяжело воспринимавшим перестройку, и переродился в нового человека. Они с матерью поженились, отец поступил в семинарию, родились дети. За много лет он ни разу не сталкивался с кризисом веры. Такая уж натура: если увлёкся – будь то коллекционированием монет, женщиной или верой, не бросит, пока его в гроб не уложат.
Отца не поймаешь на пьянстве, лжи или рукоприкладстве, а желающие обнаружить в нём грехи находились: у них в подъезде существовала практика выставлять пакеты с мусором в общий для нескольких квартир предбанник, и однажды Лёша подловил соседа, и вместе с тем прихожанина, за рытьём в отходах.
Ссоры в семье случались, причём громкие, но вдохновляла их мама, обвиняя отца то в молитвах за красных предков, то в навязчивом поведении прихожан, которые, встретив её во время поста в супермаркете с молоком «Агуша» в руках, округляли глаза и шептались. Будто не знали, что в доме растёт годовалый внук. Отец переносил её истерики стоически и огрызался, лишь когда слышал: «Да без меня ты бы к вере не пришёл».
И всё-таки отец дважды в жизни совершил жестокость, и самоубийство Славы лежало на его, а также маминой совести, считал Лёша.
Он не мог признать всепроникающую отцовскую правоту, потому приходилось насмешничать, переиначивать библейские тексты, перекраивать догмы, а потом молиться Богу бесконечно мудрому и принимающему исключения из правил. Всё, лишь бы не верить, будто в мире существует объективная истина, доступная священнику. Лишь бы не стать человеком, не признающим ошибок.
Несмотря на брезгливость, Лёша не хотел уходить из слободки ни с чем. Он перекрестился, подошёл к Дому подземных цветов, подёргал запертую дверь, заглянул в окна: внутри никого не оказалось; более того, из единственной комнаты исчезла мебель. Похоже, дом, лишь притворявшийся жилым, вернулся в естественное состояние. Лёша рассудил, что ломиться внутрь всё же не стоит: каким бы необычным ни казалось это место, как обычный человек, он вынужден соблюдать закон.
Он спустился с крыльца и встал на колени возле подвального окна. Груды женской одежды не исчезли: летние платья, свитера, куртки; разных цветов, стилей, размеров; советской эпохи и современные. Сарафан в самом низу наполовину истлел. Что это? Тайник маньяка? Домик сектантов? А сверху лежит вчерашнее нежно-зелёное платье Лизы… Нет, показалось. Меньше надо смотреть на её наряды, волосы, грудь…
От мыслей отвлёк лай нового друга. Пёс перебежал левее, всё ещё держась снаружи круга, и Лёше стало интересно, на что тот смотрит. За Домом подземных цветов открывался участок с выгоревшей до черноты травой; в золе, на коленях, касаясь лбом земли, стояла просто одетая женщина лет сорока: молилась? читала заклинание? Вокруг валялись горбушки хлеба, кусок белой ткани, тест на беременность, обрывки бумаги. Пока Лёша мысленно сопоставлял один предмет с другим, пёс подпрыгнул и ткнул его передними лапами в живот.
– Сидеть!
При звуке голоса женщина вскочила на ноги и быстро скрылась за домом. Лёша направился к месту, где она стояла на коленях, рассматривая по пути странный мусор. Его внимание привлекла обгоревшая фотография, от которой уцелел лишь один уголок.
Снимок запечатлел каменный памятник в форме паруса на фоне красного заката. «Это в посёлке Героевка», – понял Лёша. У родителей хранилась похожая фотография, снятая в 2012 году. Отец редко обращался к архиерею за разрешением взять отпуск, да и тогда уезжал максимум на тринадцать дней, чтобы пропустить одно воскресенье. Летнюю квартиру он купил даже не для детей, а для жены – мама нуждалась в отдыхе от взглядов прихожан. Лишь наедине с собой она вновь обретала веру.
В Керчи десять лет прожили прадед с прабабкой, прежде чем уехать в Карелию. Здесь служил давний друг по семинарии дядя Андрей, которого отец мог попросить присматривать за семьёй, когда его нет в городе.
В первое лето они все превратились в детей: каждая достопримечательность казалась приятным сюрпризом. Отец даже согласился позировать с мамой на фото. Возмущался только, как легко она скинула длинные скромные одежды. Ворчал, не более того.
«Мало ли людей фотографировалось в Героевке», – подумал Лёша и позволил снимку мотыльком слететь с ладони на землю. Он поднял взгляд на заднюю стену дома и только теперь увидел, какому идолу поклонялась женщина. По желтоватому ракушечнику вились тугие лозы. На них соседствовали самые разные цветы: маки, нарциссы, фиалки и другие, которые Лёша даже не мог назвать. Живое зелёное полотно образовывало человеческую фигуру. Фигуру женщины в платье из цветов и с венком на голове.
Ближе к закату компания пополнилась, и они пошли к троллейбусной остановке. Праздничное настроение задавал Гриша, надевший тельняшку и корону из фольги. Они с Димой, два сорванца, смеялись так громко, как взрослые уже не смеются. Лёша спустя пару часов отсутствия вернулся с видом человека, нашедшего новую причину для головной боли. Лиза даже боялась его трогать, лишь шла рядом и краем глаза наблюдала, как Маша знакомится с близняшками. Подруга вела себя дружелюбно, но рассеянно: говорила с полуулыбкой и даже не спросила про имена. Её взгляд был поверхностным, блуждающим. В уголках глаз проступали гусиные лапки, блёклые русые волосы свисали сосульками, но ослепительно белые от природы зубы освежали маленькое лицо.
«Мне одной близняшки не нравятся?» – спросила себя Лиза, сверяясь с Машиной безразличной реакцией. Ей никак не удавалось отделаться от чувства тревоги в присутствии сестёр. «Что ж, неудивительно, – вздохнула она. – Я та ещё стерва». К счастью, людей не наказывают за мысли, пока те не обернутся действиями. Лиза умела подавлять худшие свои порывы, и знакомые, с которыми она не откровенничала, как с Лёшей, считали её милой, уравновешенной девушкой. Например, после разрыва с Димой она придумала сотню способов ему навредить, но мстительна ли она, если ни разу не совершила задуманное? И нужно ли стыдиться неприязни к безобидным незнакомкам, если она не пытается выжить их из компании? Лёшины советы помогали ей калибровать сбитый моральный компас и держаться света. В мыслях же она оставалась такой, какая есть.
Остановка «Ворошилово» примыкала к двухэтажному зданию с конторками. Часть первого этажа занимал салон красоты, где работала бабушка, и Лиза встала подальше от окон: а то ещё увидит Диму, расскажет дочери, начнутся подшучивания похожие на оскорбления, сплетни на грани злословия. Ничто так не объединяло маму и бабушку, как разговоры об ужасном будущем, которое ждёт Лизу. Разве имеет она право на счастье, какого не было у них? Ну же, дорогая, не расстраивай родственников.
Наконец приехал троллейбус. Они купили билеты у кондуктора и столпились в центре салона. В окне замелькали зерновые силосы и портовые краны, небо за ними начинало темнеть. Здесь День рыбака ещё не чувствовался. Только на придорожных билбордах висела реклама пенной вечеринки в клубе «Кокос», шатёр которого – ослепительно-белое пятно на жёлтом фоне Городского пляжа – открывался для посетителей каждые выходные. И всё-таки центром притяжения обычно становилась набережная, где люди далёкие от рыбаков и рыбалки чествовали то ли морской флот, то ли Нептуна, то ли пророка Илию.