Дарья Щедрина – Сердечная недостаточность (страница 9)
Григорьев Алексей Михайлович, шестьдесят семь лет. Умер в конце апреля от повторного инфаркта миокарда. Довженко Ирина Юрьевна, семьдесят два года, скончалась в начале июня от острой сердечной недостаточности. Виноградова Мария Ивановна, семьдесят пять лет, завершила свою жизнь с тем же диагнозом: острая сердечная недостаточность.
Все наблюдались у разных врачей. Помимо проблем с сердцем страдали гипертонией, но получали разные препараты, понижающие давление. Можно ли спровоцировать высокой дозой гипотензивного препарата разные заболевания, приводящие к одному концу?
Кравченко закрыл последнюю тетрадь и положил на стол.
За окном сгустилась тёплая августовская ночь. В раскрытое окно заструилась наконец прохлада, принося с собой ароматы цветов, благоухающих на клумбах под окнами.
Захотелось пить. Полковник не догадался прихватить с собой бутылку минеральной воды, но уже знал, что в коридоре есть кулер.
Поднялся и отправился на поиски источника воды.
За дверью, в пустом коридоре, царили тишина и покой. В этот поздний час все пациенты спали. Отдыхал, видимо, и дежурный персонал.
Кравченко направился в конец коридора с намерением утолить жажду, как вдруг последняя дверь перед окном распахнулась, и сначала показалось ведро, потом швабра, а следом в коридор выбралась пожилая женщина в белом халате и косынке на голове. Полковник и санитарка чуть не столкнулись.
– Ты что ж не спишь, полуночник? – спросила женщина, опуская тряпку в ведро с водой.
– Да вот пить захотелось, – ответил Юрий Никитич, виновато улыбнувшись. – А я вам помешал наводить чистоту?
– Что ты, милок! – махнула рукой в резиновой перчатке старушка. – Да я уже всю работу сделала. Чуть-чуть осталось.
– Извините, а звать вас как?
Кравченко стоял с пустым пластиковым стаканчиком в руке, лихорадочно соображая: кто может всё знать о пациентах и персонале и оставаться при этом малозаметным?.. Конечно, санитарки и технички, выполняющие самую грязную и малооплачиваемую работу.
Вопрос об имени смутил санитарку, она стянула с рук резиновые перчатки и, неловко скомкав их, сунула в карман старенького халата.
– Да вообще-то Капитолиной Трофимовной зовут, но все меня кличут бабой Капой.
– Капитолина Трофимовна! – произнёс Кравченко нараспев, словно пробуя на вкус. – Какое у вас красивое имя! Красивое и редкое. Так что позвольте мне называть вас полным именем-отчеством, не лишайте удовольствия, так сказать.
Баба Капа, явно не привычная к комплиментам, хихикнула и махнула рукой:
– Выдумал тоже…
– Уважаемая Капитолина Трофимовна, а не подскажете, где у вас тут можно чайком разжиться? Очень чаю хочется.
– Так ночь на дворе! – удивилась старушка. – Кто ж по ночам чай пьёт?
– А у меня бессонница. А хороший чаёк, как известно, помогает расслабиться. Так что, если повезёт, смогу заснуть хоть ненадолго.
– И чего, вправду помогает?
– Мне помогает. Тут уж у каждого свои рецепты.
Баба Капа подумала-подумала, прислонила швабру к стене, отодвинула ведро, чтобы никто на него не наткнулся, и с таинственным видом поманила Кравченко за собой.
– Пойдём, милок, угощу тебя чаем. У меня хороший есть, китайский.
Усмехнувшись той лёгкости, с какой удалось расположить к себе женщину, Юрий Никитич вернул стаканчик на место и направился следом за новой знакомой.
Что может лучше способствовать откровенной беседе, чем совместное чаепитие?..
Спустя десять минут полковник и санитарка сидели в подсобке, среди полок и стеллажей, заставленных картонными коробками с непонятным содержимым, банками со средствами для уборки, пакетами со стиральным порошком и прочей бытовой химией.
Прямо за спиной у Кравченко, усевшегося на стул возле небольшого чайного столика, громоздился стеллаж, где на полках стопками лежало чистое постельное бельё. Баба Капа разливала чай по чашкам с цветочным орнаментом.
– Ты печеньки бери, милок, угощайся!
– Спасибо большое!
За чаем они обсудили надоевшую жару, врачей и пациентов отделения, методы лечения и новые лекарства. И когда беседа стала странным образом переходить в политическую плоскость, Юрий Никитич поспешил вернуть её на нужную стезю.
– А скажите, Капитолина Трофимовна, в этом санатории вы сами давно работаете?
– Да лет тридцать уже! – заявила баба Капа с гордостью. – Я ж местная, живу по соседству. Работы-то путёвой в нашем посёлке нет, а в город ездить далеко. Вот я и сунулась в санаторий, а меня сразу и приняли. Так и тружусь, считай, всю сознательную жизнь. А что?.. Плотют, конечно, немного, но зато врачи хорошие, к ним всегда за советом или за помощью обратиться можно. Мне вот Ваську, мужа моего непутёвого, Ольга Васильевна от язвы желудка избавила. Добрая она и знающая, от всех болезней вылечит. И мою соседку Варьку лечит от давления. Таблетки, правда, дорогие назначила, зато давление сразу снизилось. Вот какой доктор!
– Да, Ольга Васильевна хороший врач, – кивнул Кравченко, почувствовав, как у него теплеет на душе от этого имени. – А я вот слышал, что у вас в отделении люди умирают. Врут, поди?..
– Ой, не врут, не врут! – Баба Капа оживилась и наклонилась ближе к собеседнику. Видать, не с кем было ей обсудить острую тему. – Тут у нас за последнее время несколько человек померло!
– Несколько даже? – притворно ужаснулся полковник, округлив глаза.
– Трое. Ещё весной мужичок один преставился, потом летом уже одна тётка, потом вторая, – сообщила баба Капа доверительно.
– А от чего они померли? – всем своим видом выражая готовность слушать, поинтересовался Кравченко.
– Вот этого я не знаю. Да и мужика этого плохо помню. А вот Довженку и Виноградову хорошо помню.
– Вы даже фамилии их знаете! – восхитился Юрий Никитич.
– А то как же! Да их и немудрено запомнить. Тётки-то больно вредные были, ко всему придирались. Довженко, та вообще жалобу писать на врачей собиралась: якобы лечат её неправильно. И меня ругала, что полы по старинке мою. Мол, надо химию всякую в ведро добавлять, чтоб с приятным запахом. А то, видите ли, мокрой тряпкой ей воняет! Ясное дело, не сухой же мне полы мыть! А я эту химию терпеть не могу. Чище-то от неё всё равно не становится, а вот руки потом чешутся, а то и язвами покрываются. Нужна мне такая химия?..
– Не нужна! – решительно мотнул головой Кравченко, не давая собеседнице уйти с проторённой тропы. – Так что же Виноградова?.. Тоже на врачей ворчала?..
– Врачей она не трогала, зато из своей семьи всю душу вынула. К ней каждый день кто-то из родственников приезжал, из дома еду привозил, потому как она брезговала обедать в нашей столовой, боялась кишечную инфекцию подхватить. Виданное ли дело – инфекцию! – возмутилась баба Капа так громко, что Кравченко пришлось её одёрнуть, поднеся палец к губам. – У нас тут санэпидстанция всё проверяет так, что ни один микроб не проскочит, – понизила голос старушка. – Да и Валентина со Светланой, поварихи наши поселковые, хорошо готовят, почти по-домашнему. Так что нечего напраслину возводить…
– А что Виноградова? – Юрий Никитич опять потянул назад готовую увлечься новой темой собеседницу.
– Так вот, Виноградова… Сынок её работает, невестка работает, внучка в институте учится, а им, бедным, приходилось мотаться сюда из города каждый день. И попробуй не явись! Старуха то и дело капризничала да истерики закатывала: не то привезли, не так приготовили, не туда посмотрели! Я как-то случайно услышала разговор Виноградовой с внучкой. Бабка и говорит: останешься, мол, в старых девах, потому как жениха привести некуда будет, квартиру-то я на других людей перепишу, собственную семью на бобах оставлю. У девчонки глаза на мокром месте, а возразить не может. В общем, Виноградова наследством своим родных запугивала. Те зубами скрипели, скрипели, а поделать ничего не могли, приходилось терпеть.
– Да-а! – вздохнул полковник. – Невесёлая история.
– А я думаю, повезло родственничкам-то! После смерти бабки всё им досталось по закону.
– Так может они её и… того? – неожиданно спросил Кравченко, уставившись на бабу Капу испытующим взглядом.
Женщина побледнела и замахала руками:
– Да бог с тобой! Кто ж такой грех возьмёт на душу? Ты знаешь что, милок… Чай-то допивай да спать отправляйся. Нехорошо это – ночами бродить. Заведующий отделением узнает – заругается.
Юрий Никитич быстро допил чай, сердечно поблагодарил бабу Капу за угощение и вернулся в свой номер.
Информации к размышлению стало больше.
Полковник снова достал листы бумаги и изобразил на них умерших.
На первый взгляд, совершенно разные женщины. Одну Кравченко представлял себе невысокой, полной, с щекастым лицом и злыми глазками. «Довженко», – подписал он под портретом. Виноградова вышла худой, болезненно бледной, с прищуренными глазами и тонкими губами.
Художник разложил рисунки на тумбочке перед кроватью и долго рассматривал.
Что их объединяет? Скончались с одним диагнозом. Но ведь было у них ещё что-то общее…
Юрий Никитич пригляделся и понял: лица разные, а взгляд один: неприятный, подозрительный, злобный.
Глава 7
Купание
Вероника Марковна прижалась ухом к дверной щели, вслушиваясь в странные звуки, доносящиеся из коридора. Ей не спалось, – впрочем, так часто бывало, и приходилось то браться за книжку, то гулять на балконе.
Но книжка оказалась скучной, а балкона в номере не было. Вот она и решила выйти в коридор и пройтись туда-сюда. Но в коридоре уже кто-то был! До неё донёсся плеск воды и звон от удара металла о металл. Ведро с водой подвинули по полу и уронили ручку ведра?