Дарья Щедрина – Сердечная недостаточность (страница 16)
– Господи, какая красота! – выдохнула Лиза и ещё теснее прижалась к своему спутнику.
Сергеев понимал, что девушка льнёт к нему совершенно инстинктивно, как неуверенный в себе ребёнок ищет поддержки у сильного взрослого. Но её фигурка была такой тонкой и хрупкой, что невольно хотелось оберегать Лизу, защищать от всех опасностей мира. И он стоял неподвижно, опасаясь даже дышать глубоко, чтобы не спугнуть это волшебное мгновение.
Молодой врач вдруг с удивительной ясностью понял, что дать шанс жить вот этой чудной девочке – и есть счастье! Жизнь, любая жизнь – это чудо. И быть причастным к спасению чьей-то жизни – величайшая радость. Ни обладание большими деньгами, ни власть, ни слава не могут с этим сравниться. По крайней мере, для него, доктора Сергеева, это было так. И наплевать, что Яна и её семейка не разделяют это убеждение!..
Вспомнив о жене, Пётр Михайлович нахмурился. Умиротворённое состояние, навеянное окружающей красотой и присутствием Лизы, мгновенно улетучилось.
– Пойдёмте-ка обратно, – предложил он и, держа девушку за руку, потянул назад, на петляющую между кустами тропинку.
Глава 11
Акварель
Кравченко остановил в коридоре доктора Коняшкину и протянул ей картину.
– Ольга Васильевна, я обещал вам подарить… Как вам этот пейзаж?
Его лечащий врач с интересом уставилась на акварель.
– Да это же наше озеро! Очень похоже.
– Вам нравится?
– Конечно!
Женщина обрадовалась. Лицо её осветила такая искренняя улыбка, что на миг оно стало почти красивым. Полковнику захотелось каждый день дарить Ольге Васильевне свои работы, чтобы та почаще улыбалась.
– В общем, дарю! Хорошо бы поместить в рамку и повесить на стену. Но, к сожалению, рамку мне взять негде.
– Ничего страшного! – отмахнулась Коняшкина. – Мы повесим её на стену и безо всяких рамок.
Она повернулась и, держа в вытянутых руках акварель, поспешила в ординаторскую. Кравченко отправился следом.
Полковник ещё ни разу не был в помещении, где работали все местные врачи.
Ординаторская представляла собой просторную комнату, заставленную письменными столами. На столах лежали истории болезней пациентов, бланки анализов, ручки и карандаши. Только на одном из столов поблескивал монитор компьютера. Не хватало оргтехники в санатории! В углу громоздились два массивных шкафа для одежды. У окна на тумбочке скромно притулился электрический чайник и стояли несколько разномастных чашек.
Ольга Васильевна порылась в ящике своего стола и вытащила рулон прозрачного скотча.
– Повесим на самом видном месте, чтобы все могли любоваться!
– Давайте помогу, – предложил Юрий Никитич. Он вытащил из стоящего на столе органайзера ножницы и стал разматывать клейкую ленту. – Вот решил, выйдя в отставку, вспомнить детское увлечение. Я закончил художественную школу. И в обычной школе классная руководительница всегда поручала мне делать стенгазету.
Вдвоём они быстро прикрепили к покрытой масляной краской стене картину и отошли на пару шагов, оценивая свою работу.
– Боже мой! – всплеснула руками врач. – Как же я завидую таким талантливым людям, как вы! Это такое счастье – уметь рисовать, писать стихи или петь и играть на гитаре.
– А вы сами, Ольга Васильевна, случайно, стихи не пишете? – поинтересовался Кравченко, наблюдая за искренним восторгом женщины.
– Что вы! Я даже петь не умею. Мне не то что медведь, мне мамонт на ухо наступил.
– Вы слишком строги к себе.
– Нет-нет, честное слово. Я от природы лишена всяких способностей, даже самых незначительных. Такой уж я человек, – Коняшкина виновато улыбнулась, как будто опасаясь разочаровать собеседника.
– Ну, один талант у вас точно есть! – возразил полковник. – Вы прекрасный врач.
– Спасибо… – Женщина потупилась, а щеки её залил очаровательный румянец. – Очень приятно слышать такие слова от пациента.
– А скажите, Ольга Васильевна, почему вы решили стать врачом? – поинтересовался Кравченко, тайком любуясь разрумянившейся женщиной. Было в ней что-то невероятно чистое и настоящее.
– О, это очень давняя история! – махнула рукой собеседница.
Но Юрий Никитич не собирался отступать.
– Что-то из детства?
– Да, вы угадали. Однажды, когда мне было лет семь или восемь, я попала в инфекционную больницу. Меня поместили в специальный бокс с белыми кафельными стенами, железной кроватью и огромным, почти во всю стену, прозрачным стеклом, открывающим вид в больничный коридор. В этом странном помещении я чувствовала себя очень одиноко. Без мамы, без близких и знакомых такому маленькому ребёнку трудно и страшно.
Лицо Ольги Васильевны стало задумчивым, взгляд погрузился в прошлое.
– Но мне повезло с врачом! – продолжала она. – Лечила меня пожилая, очень добрая женщина. Я уже не помню её имени, но до сих пор в душе осталось ощущение тепла и покоя. Она приходила, осматривала меня и всё время хвалила: я молодец, потому что температура снизилась, я настоящая умница, потому что сыпь на коже стала пропадать, я прекрасная девочка, потому что горло уже не такое красное. От этих слов я будто наливалась силой и уверенностью в себе. И болезнь, представлявшаяся мне неким невидимым существом, забравшимся в меня и наводившим в моём теле свои порядки, уже не казалась такой страшной. Наоборот! Я чувствовала, что могу её победить. В общем, когда меня выписывали, я уже была уверена, что вырасту и стану врачом.
Коняшкина улыбнулась, а Юрий Никитич в очередной раз удивился, как преображает её улыбка. Просто чудо!
– Вам нравится помогать людям, – сказал он.
– Да! Именно помогать людям! – воодушевилась женщина. – Это самое главное!
– Помогать – это тоже талант, – констатировал Кравченко.
Ольга Васильевна пожала круглыми плечами.
– Нет, не думаю. Этак вы любой профессионализм назовёте талантом. А ведь за профессионализмом стоят скорее упорство, настойчивость, терпение, трудолюбие.
– Согласен. Эти качества необходимы при любой профессии. А вот скажите, – заранее прошу прощения, если мой вопрос вам не понравится, – как врачи переживают смерть своих пациентов?.. Ведь в лечебных учреждениях такое случается, и нередко.
Полковнику стало неловко от того, что преображающая доктора Коняшкину улыбка исчезла, свет в глазах угас, сменившись грустью.
– Увы, случается, – нехотя кивнула врач.
– Я слышал, что у вас недавно скончалась пациентка. Это правда?
Повисла неловкая пауза. Ольга Васильевна отвела взгляд в сторону, будто решая – стоит ли вообще разговаривать на эту тему с чужим человеком. Но всё же ответила.
– Правда. Такое несчастье! Пожилая пациентка после тяжёлой операции на сердце.
– Инфаркт?
Ольга Васильевна медленно опустилась на стул и потупилась:
– Знаете, я не имею права разглашать врачебную тайну.
– Извините…
– Не инфаркт, но нечто близкое. Сказалась жара. При такой температуре воздуха сосуды не выдерживают. Особенно трудно справляться с духотой пожилым людям. Сосуды у них и так в плохом состоянии.
Голос Коняшкиной звучал тихо, это был почти шёпот, словно она делилась с Кравченко большим секретом.
– Чрезвычайно жаль эту женщину. У неё такая замечательная семья! Родные навещали её каждый день. Непременно кто-нибудь приезжал, привозил что-то вкусное. Так трогательно о ней заботились… И вот такое несчастье…
«Кто из них врёт?» – подумал Кравченко, вспомнив рассказы бабы Капы и мадам Керн о Виноградовой.
– Представляю, какой это был удар для вас. Ведь вы столько сил потратили, чтобы помочь этой пациентке, столько души вложили…
– Да, вы правы, пережить такое сложно, – вздохнула Ольга Васильевна. – Что уж говорить о близких, потерявших родного человека. Теперь их жизнь изменилась безвозвратно.
Она встрепенулась, словно вспомнив нечто важное, поднялась со стула.
– Спасибо вам, Юрий Никитич, за картину. Чудесная акварель! Теперь она будет радовать взгляд всех сотрудников отделения.
Почувствовав, что доктора больше не стоит задерживать, Кравченко церемонно раскланялся:
– Рад был сделать для вас что-то приятное. Пойду, пожалуй, найду ещё какой-нибудь живописный уголок в парке и попробую запечатлеть его на бумаге.
Он быстро вышел из ординаторской, заглянул в свой номер, взял этюдник.
Шагая по парковой аллее, полковник размышлял: кто из женщин говорит неправду?.. И зачем?.. Есть что скрывать?
Навстречу Юрию Никитичу попалась медсестра Сагдиева.