Дарья Савицкая – Стражи огня (страница 5)

А мимо ещё, как назло, прошёл жующий мальчишка.

Авла бы даже головы к нему не повернула, но мальчик отвратительно чавкал и распространял запах маковой запеканки. Светловолосый, тощеватый, чем-то похожий на журавля своей тонкой, сутуловатой фигурой и привычкой высоко поднимать ноги при ходьбе, он сперва прошёл мимо. «Тебе небось не платят битыми монетками, тебе небось хорошей новой цыпкой заплатили, да?» – прокричала Авла ему в спину. Мальчик остановился, медленно обернулся. Ломоть запеканки, обёрнутый в восковую бумагу, был здоровенный, наверняка стоил не одну, а две цыпки. «Пусть у тебя морда треснет столько жрать, вот!» – выпалила Авла и снова расплакалась. Орать на мальчишку чуть-чуть старше её самой было не так страшно, как на злобную торгашку.

Она ждала, что в ответ её пошлют на ледяное дно ада, плюнут жёванной запеканкой или даже пнут – но мальчишка хрюкнул от смеха и подошёл ближе. И вблизи оказался почему-то выше, чем Авле показалось поначалу. Истеричная храбрость сразу её оставила. Вот сейчас отберёт и эту битую «цыпку»…

Через пять минут Авла уже жестикулировала, указывала на «Золотой порог» кулаком, в котором зажимала злосчастную «цыпку», жаловалась на обман старшей прачки и тупую жестокость торгашки. Мальчишка слушал, ел запеканку, мычал согласно. К уголкам губ у него пристали маковые зёрнышки, и Авле всё казалось, что он наелся чёрной мошкары.

«Это она вредничает, конечно, у нас бы такую приняли» – сказал он, когда выдохшаяся девчонка предъявила злосчастную «цыпку». И неожиданно предложил поменяться. Цыпку на цыпку – в его тряпичном кошелёчке отыскалось порядка семи таких монет, недоступное Авле богатство.

Новая «цыпка» блестела, как начищенная. Авла шмыгала носом, вертела новую монетку между пальцев и не понимала, что ей теперь делать. Вроде вот и решена твоя проблема – новая чистая монетка с целыми краями, но возвращаться в «Золотой порог» не хотелось. Ну её, эту корзинку и злобную бабу, что корзинку не продала.

Мальчишка, сообразив, что несчастная никуда не уходит и стоит на обочине дура-дурой, подождал минутки полторы и со вздохом протянул покусанную запеканку. Авла осторожно приняла угощение, проворчала, что лучше бы, конечно, медовая с крошкой, но и такая пойдёт.

Он в ответ улыбнулся – все зубы покрыта чёрными крапинками мака. И представился, хотя имя у него никто не спрашивал.

Кейлес.

***

– Мы когда-то поменялись монетами: я не могла ничего купить за битую монетку, и поругаться не могла, потому что была совсем мелкая, даже не работала на том дворе, – рассказывала Авла, осторожно ступая по сухой полосе у глубокой лужи. – Кейлес тоже ничего не смог на неё купить, и тогда повесил на пояс, как оберег.

– Никогда о таком не слышал.

– Никто не слышал. Но у меня была железная лисица, а у него не было. И он повесил эту монетку… как игрушечный оберег, что ли. А на следующий день его взяли подмастерьем в хорошую лавку. Денег не платили, но кормили так, что он бока отрастил, и купили одежду, и домой разрешали забирать всякие мелочи – бутылки из-под масла, например, отец Кейлеса из них фонари делал. Потом Кейлес принял от покупателя монетку, где кто-то нацарапал князю… короче, неприличное нацарапал… Его хозяин выбранил и заставил принести из дома чистую монету, а эту ему отдал, Кей повесил её к первой. И на следующий день у его отца богатый человек купил весь лоток с товаром, и ещё переплатил малость… И Кейлес сказал, что каждая порченная монета это его удача. Сначала искал битые, потом начал искать и просто отличные, где чеканка кривая или старинная, фальшивки тоже собирал… Я ему несколько раз монеты носила. И собаку эту я нашла – она ценности не потеряла, но придиры могут заподозрить фальшивку, так что…

Хеумит, всё так же хранящий своё имя в тайне, фыркнул. Идущая следом девушка больше глядела на чавкающую грязь под босыми ногами, чем на провожатого. Нырни в чащу – не сразу заметит. Совсем потерялась в собственной памяти.

– Ты ему фальшивые деньги, он тебе фальшивую дружбу. Подставил и не моргнул.

Авла не ответила. Он устала повторять, что ничего пока не указывало, что Кейлес вправду её подставил. Зная Кейлеса, он скорее не озаботился о том, чтобы вправду выбрать крайнего. Оставил всё на волю случая – и едва ли был бы доволен его выбором.

Всё же к Авле он как будто относился неплохо. Без большой любви, с некоторым неуважением – как к существу по умолчанию младшему, глуповатому, вздорному – но уж точно не желал ей мучительной смерти.

– Куда твой мужик мог податься?

– Он не… – девушка махнула рукой, решив, что объяснять прямоходящему кошаку свои отношения с приятелем дело бесполезное. – Я не знаю. Кейлес жил рядом, и никогда не уезжал из города… по крайней мере надолго. День-другой – и всегда я его встречала, хотя бы мельком.

– Зайдём с другого боку. Чем промышлял? Воровал? Продавал краденое? Магов покрывал?

– Нет! – громче нужного ответила Авла. – Ничем… он не слишком-то благородный был, но… не вор.

– Но огонь украл.

– Или потушил случайно, испугался смерти и сбежал.

– Я тебя сейчас укушу, – пригрозил хеумит, оглянувшись. – Нельзя потушить огонь. Вспоминай всё, что сможешь вспомнить, на следующем привале мне нужно знать, куда он мог пойти, по чьей указке работал… – упрямое молчание стало ему ответом, и хеумит злобно прошипел: – Очнись, лысая. Либо ты его найдёшь и подаришь князю, либо рано или поздно князь живьём сожжёт тебя, как главную подозреваемую. Что тебе, шкура мужика дороже собственной?

– Конечно, нет, – шёпотом ответила Авла.

– Тогда подсказывай, где мне его найти!

Она обернулась, словно вправду рассчитывала заметить вора на другой стороне размытой дождями дороги. Ясно представила, как Кейлес поднимает руку, мимоходом приветствуя её, как чавкают по грязи его сапоги.

Хеумит за прошедший день неоднократно стращал её сожжением заживо. Треск дров и красное пламя уже мерещились Авле.

Она не знала, где искать Кейлеса.

Глава 7

По дороге к городу Кейлес перебрал в молитвах всех известных ему богов и, возможно, по невнимательности выдумал пару новых, случайно переврав имена.

Выходец из семьи бедняков, пьяниц, которых в городе звали не иначе как «пустокровьем» и «дерьмохлёбами», он всегда относился со скептицизмом к проповедям священников и не слишком интересовался богами. Боги, может, и не злы, но и не добры, и уж тем более не справедливы. Справедливые бы не выбрали дерьмового жадного князя, не нашептали ему собрать по стране таких же дерьмовых бояр, не написали бы на священном пепле жестокие законы, диктующие сжигать людей живьём.

Прежде Кейлес не молился – не от злости или гордыни, а скорее считая, что пресыщенные своим величием небесные исполины просто не услышат его бормотания. Небось они и князя слышат через раз – иначе бы у владыки не мёрли, как зимние котята, родные дети, не случались бы покушения на любимых слуг, не дохла от западного мора скотина и не отваливался каждую весну герб со столичных ворот.

Сейчас Кейлес был готов примириться и с жадным князем, и с глуховатыми богами – только бы жадность князя оказалась достаточно велика и на городских воротах не оказалось внимательной стражи, только бы боги отвлеклись на свои дела и прослушали всякую мольбу неприятелей, что просят удачи в его, Кейлеса, поисках.

Что угодно можно спрятать, вшить в подкладку плаща, положить за щёку, запечатать в пресном тесте и показать на входе горелый пирожок «от бабушки». Огонь не спрятать, даже руку под плащ толком не сунуть – пропалит ткань, выдаст себя нитками дыма и вонью палёной шерсти. Одна надежда на то, что стража будет занята каким купчишкой, или вовсе отойдёт с ворот, глянет издали на странника без объёмной поклажи, окликнет-кивнёт да и отцепится.

Силуэт в короткой мантии-накидке Кейлес заметил, приблизившись к воротам на расстояние сорока шагов. Одна створка была полузакрыта, видимо, просела, подзастряла в грязи, а её и толкать поленились, на второй оказались бело-синие подтёки, что остались после чистки от гнёзд ползучих ласточек. Странник невольно дёрнулся – раз временами в тёмных местах гнездится мелкая тварь, значит, в городе нет дружинного двора с собственным Очагом, только простая стража. Нет у сторожевых псов своего огня, а значит это только одно: они, пожалуй, не против такой раздобыть.

Священнику-то, особенно если он не присланный, а свой, городской, можно и приплатить, что б соврал – по молитвам людей боги послали нам святой огонь, главное наше сокровище. На свежей яме, в которой живьём прикопают настоящего вора, посадят красивых ёлочек, говорят, их корни жадны до людской плоти и быстро пожирают мертвецов. Огонь не подписан, отличить краденное от вымоленного и сам князь не сумеет.

Стражник повернул голову. Он курил трубку, опёршись спиной на сырой угол арочного прохода, что вёл в город. Над его головой ржаво скалилась туповатыми зубцами деревянная решётка, за левым плечом двумя серебряными струнами тянулась дождевая вода – видимо, где-то дал течь водосток, часть утекает прямо к городскому входу.

Отчего-то Кейлесу показалась здравой идея проскочить, пока тот не успел докурить.

Вправду сбился водоотвод. У ворот натекло грязное болото, странник, проходя мимо, провалился по щиколотку. Делая вид, что брезгливо подбирает и так сырой плащ, оберегая подол, Кейлес подцепил мизинцем левой руки внутренний шов – остальные четыре продолжал держать чашей, берегущей огонь. Чавканье грязи под ногами напоминало кваканье лягушек.