Дарья Савицкая – Стражи огня (страница 4)
Хеумит осёкся. Вдруг переставшая жевать девушка протянула руку и взяла одну из монет. Повертела, с явным трудом проглотила сухой кусок и почти зашипела. В других обстоятельствах хеумит решил бы, что его передразнивают.
Авла ощутила, как из живота к груди поднимается волна гнева. Она узнала монету – с виду обычная, южной чеканки, с собачьей мордой на одной стороне и незнакомой цифрой с другой. Вот только у собаки не было левого глаза – дефект, не слишком умаляющий ценность монеты. За этот дефект её сохранил предыдущий владелец. Сохранил и носил в мешочке на поясе, как оберег.
– Кейлес! – прошипела Авла и с нелепой злобой швырнула монету наземь. Огненные блики танцевали на морде одноглазой собаки.
Хеумит, готовый осадить свою спутницу, прикусил язык. Щёки дрогнули, намечая улыбку. Кажется, он получил имя. Теперь поиски пойдут быстрее.
Глава 5
Бабка рассказывала Кейлесу и его сестре, как людей сжигали живьём.
В далёкой юности она побывала в столице, и сдуру попалась страже – то ли перепила в таверне и не досчиталась в кошельке монеты, чтобы покрыть богатый заказ, то ли лягнула ущипнувшего её вышибалу с такой силой, что каблуком разбила ему в кровь всё мужское богатство, то ли просто пьяная шаталась по улице, оскорбляла прохожих. Бабка у Кейлеса даже на закате лет оставалась матёрой выпивохой, вполне уважающей силу кулаков и ценящей просто пивное веселье. В причинах, что заставили её предстать перед судом, бабка каждый раз путалась, словно сама уже забыла, за что её посадили в темницы. Может, и правда забыла, путала десяток своих судимостей.
Помнила только, как сжигали живьём людей.
Крепкая, молодая, попавшаяся скорее по дурости и буйности, чем от вороватости или подлости, она удостоилась наказания отработкой – мыть коридоры и камеры, трудом зарабатывать на штраф, который некому было выплатить. Она вытирала полы при пыточных, и не раз слышала, как бьют заключённых. Но хорошо помнила только запах, кольцом окутавший Костяной Очаг, сухие щелчки, сопровождающие горение тела, тряску прутьев, испещрённых рунами.
– Бывает, что знает князенька, кто огонь погасил, тогда знаешь, что происходит, знаешь же, мальчик мой? – Кейлес смотрел, как сине-розовый язык старухи упирается во вставной железный зуб, заменивший выпавшие резцы, здоровенный, толстый зуб, похожий на щиток-пластинку. И голос у неё был хриплый, железный, словно и голос к старости выпал и оказался заменён грубым протезом. – Складывают костёр, ставят знамёна… кладут вора на дрова, и уже на дровах срезают ему кусок кожи с головы… а потом его сжигают… и за то, что покарали мы вора, погасившего небесный огонь, боги посылают новый огонь, вместо убитого, у них-то этого огня валом… Но это если знают наверняка, кто преступник, кто погасил огонь… Если хотят показать, что за преступлением последует страшное наказание… А знаешь, что делают с подозреваемыми? Когда доказать наверняка нельзя, что огонь погасил именно этот человек?
Старуха смеялась железным смехом, облизывала мёртвый блестящий зуб и снова рассказывала о Костяном Очаге. Если не знают наверняка, того ли схватили, если не уверены, то заключённого казнят в особом месте. Говорят, прежде тем была яма – она уже давно заполнилась прахом, пеплом и старыми обугленными костями, и голодный белый огонь пляшет на этих костях. Вытянутая яма, покрытая решёткой – решётка за годы вздулась, как будто пузырь, а может её сразу такой выковали, никто уже помнил толком.
– Они сбрасывали подозреваемого в этот пепел, в белый огонь. Белый огонь, мальчик мой, исцеляющий, он не ест мяса. А потом стражник доставал зеркальце и ставил его напротив одного из прутьев, где высечены руны – в зеркале руны умножались, белый огонь становился красным…
Тянулся рассказ о том, как заживо сгорал на Костяном Очаге преступник – а может, и невиновный, ведь отнюдь не всегда за смерть боги даровали новый огонь. А гореть несчастный мог долго.
– Это на улице, под божьим взглядом, под их дыханием милосерден даже священный огонь – бывает, преступник задыхался в дыму прежде, чем огонь до него добирался… На Костяном же Очаге они корчились долго, долго – бывало, и по два часа длилась казнь… И ведь больше половины, кого сожгли на Костяном – невиновны, не дали за их смерть боги огня…
В детстве Кейлесу скорее нравились бабкины страшные байки – но сейчас он видел Костяной Очаг во сне, слышал, как хрустят пепельные кости под его локтями, когда он пытается приподняться, дотянуться до закопченной, покрытой жирными пятнами решётки.
***
Ему казалось, что правильного решения уже не осталось.
Найди подельников, покайся, передай им огонь, получи прощение в виде ножа, воткнутого между ребер. Передай им огонь и договорись, что тебя всё-таки отпустят – оставайся крайним, если поймают, то почти наверняка не поверят, что ты передал огонь, сожгут тайно, на Костяном Очаге, чтобы убедиться в невиновности. Оставь огонь на любом из свободных очагов… И снова оставайся крайним, мало ли кто сможет убить или присвоить брошенный в лесу огонь…
Иди в ближайший город, найди храм или дружинный двор, пойди, покайся, отдай огонь… и тебе всего лишь отрубят руку. Если повезёт, всего одну. Если очень повезёт, левую. А если неслыханно повезёт, даже окажут после наказания всяческую помощь, дадут запирающие кровь снадобья и позволят отлежаться.
Кейлес легко мог вообразить себя без руки – в конце-то концов, он уже неделю нёс на этой руке проклятый небесный огонь, привык обходиться одной правой. Может быть, рука – не такая уж страшная плата… В конце-то концов, обходятся люди и одной рукой, и одной ногой…
Он поднял взгляд к горизонту. Над головой перепархивали птицы, тревожа ветви, осыпая странника дождевой капелью. Город, виднеющийся за полями, жмущийся каменным боком к лесу, казался насквозь вымокшим, унылым. Идти туда не хотелось.
Кейлес потёр свободной правой рукой запястье левой – снова подошла судорога. Огонь горел ровно, как-то сонно. Словно тоже устал от этого затянувшегося путешествия.
С великой неохотой Кейлес поднялся с сырого камня, отряхнул штаны и направился по обочине к городу.
Нужно было решить, куда девать этот проклятый огонь.
Глава 6
Первые деньги за нелёгкий труд прачки Авла получила, когда ей было девять лет. Увязалась за старшей сестрой, что трижды в неделю ходила стирать к госпоже Мелус в больницу. К постирочному двору, как называли свою часть здания сами прачки, стекались ленивые горожане, несли узлы с несвежими простынями и затасканные плащи, и взвешивали принесённое у ворот на больших, потемневших весах. По весу платили, сбрасывали мелкие монеты в широкий карман на фартуке старшей прачки.
Стирка Авле понравилась. Молодую, здоровую кожу ещё не разъели щелочи и едкие порошки, в которых замачивали бельё. Полоскаться в воде, дуть на сероватую пену, клочьями летящую от лоханей, «вжикать» тканью по колючей стиральной доске, слушать смех и сплетни взрослых девушек – Авле всё было в новинку, и довольно-таки тяжёлый труд по первости сгодился за развлечение. Ей разрешили заодно постирать принесённые из дому фартуки, а в полдень, когда случился перерыв, дали мягкий больничный коржик и кружку сладковатого мятного чаю. В конце же дня старшая прачка пошарила в своём чудесном кармане и выудила плату за день – мелкую тёмную монетку, «цыпку», как про них говорили в народе из-за чеканки с одним из столичных курганов, очертаниями похожим на цыплёнка. На «цыпку» купить можно было немного – но уж на пирожное из «Золотого порога» хватило бы в любом случае.
Авла бежала, держа свою «цыпку» в кулаке, перепрыгивала через неглубокие лужи. Оберег-лисичка, пришитый к поясу, привычно бил её по бедру. Выбившиеся из кос пряди слиплись от попавшей на них мыльной воды, висели сосульками.
Авла хорошо помнила, как приплясывала, стоя в очереди за своим пирожным. Она провоняла постирочным двором, но ничуть не стыдилась резкого запаха, на который нет-нет да оборачивались люди в очереди. Ей самой казалось, что так пахнет чистота – травами, жирным мылом, щелочью и лавандовым порошком.
А разочарование пахло сухой глазурью из взбитых белков, горькими корочками с противня – так же, как руки торгашки, что пренебрежительно щёлкнула по выложенной на прилавок «цыпке» толстым ногтем и заявила «убери это дерьмо и принеси нормальную монету». Сперва Авла растерялась, начала оттирать монету рукавом – нет, нет, это настоящая «цыпка», просто грязная, тут хватит на сахарную горочку с черникой, взгляните. Торгашка злобно пояснила, что настоящей «цыпкой» этот мусор был лет пять назад, а сейчас, когда с монеты стесали чеканку и отхватили четверть веса, она за эту дрянь не даст даже леденцового камушка. Авла заспорила – и торгашка грубовато отпихнула её от прилавка, ткнула ладонью в лицо.
На улице уже смеркалось. Авла стояла у края улицы и безобразно ревела. Монетка в самом деле оказалась порченной – цыплёнок на месте, а вот цифры с номиналом нет, гладкий бок, и не хватает кусочка сверху. Самой девочке казалось, что такая щербина ничуть не умаляет ценности монетки, но заставить торгашку принять порченные деньги она не могла. «И ничего не четверть, ничего не четверть, осьмушечки не хватает, осьмушечки» – приговаривала Авла. Может быть, монетку примут в другой лавке, но она уже настроилась на сахарную горку с черникой.