Дарья Савицкая – Стражи огня (страница 7)

– Других же проступков нет за тобой? – уточнил старший.

– Со службы сбежал, не дождавшись, пока оговоренный срок истечёт. Боялся, хозяин в Гильдию нажалуются и меня на какую паршивую отработку заберут, – покаялся Кейлес, выпрямляясь и отпивая из кружки. Горячее разбавленное вино – кажется, грушевое. Странник подумал, что, пожалуй, теперь грушевое вино будет его любимым. – У нас же там в городе все с ума посходили. Вы же знаете, что…

– Да знаем. Минус Очаг в Приграничье, – вздохнул старший, придвигая Кейлесу его пояс. – Ты, Кейлес, заплати долг этому жадному дураку, да и проваливай себе. Жалобы в Гильдию нет – значит, не больно-то ты и нужен был хозяину.

Кейлес отсчитал долг и положил немного сверху стражникам за беспокойство. Про разорённый Очаг расспрашивать боялся, а стражники сами о нём не заговаривали. Старший, подумав, кинул ему на прощанье сломанную монетку – кажется, «кошка» старого образца, таких уже не принимают даже чистыми и целыми. Мол, на удачу, раз тебе это помогает.

Парень с глазами-змеевиками пожал Кейлесу на прощанье руку, шёпотом сообщил: в «Чёрной рыбе» недорогая выпивка и вкусно кормят. На скомканные извинения ответил «да с кем не бывает, ну, взбесился в пути, не хотел отвлекаться, ты ж и не сопротивлялся толком, что на тебя рычать».

На улице поднялся ветер. Дрались за какую-то падаль вороны, сырая одежда липла к телу. Кейлес до сих пор чувствовал вонь, впитавшуюся в него от липкой соломы в застенке, но не она вдруг заставила его задышать реже.

Пьянящая радость освобождения снова оказалась отравлена страшной, ослепительной мыслью.

«Я погасил огонь».

Глава 8

Лисы, развешенные в меховой лавке, были полосами огненного пуха, мягкими облачками. Длинные шерстинки казались прочными, как леска из конского волоса, сухие костистые морды напоминали сушёных донных рыб, а безвольные лапы в чёрных чулочках чуть вздрагивали, когда хозяин водил шестом-подцепом, выбирая, какую лисичку бы снять.

Живая лиса оказалась для Авлы сущим разочарованием.

Тощая, плешивая, не рыжая даже, а какая-то ржавая, с прокушенным, по-собачьи повисшим ухом. Хвост, как у крысы – щетинистый ряд позвонков, кое-где прикрытый «перьями» уцелевшей шерсти. Она поджимала заднюю левую лапу, покрытую чёрными наростами похожими на чагу.

И воняла она так, что Авла чувствовала запах за восемь шагов.

В Приграничье, конечно, торговцы порой брали с собой зверушек, надеясь, что покупатель заприметит ручного барсука, белую красноглазую крысу или котёнка рыси – и невольно остановится у прилавка «зверолюба». Только вот эта тварюка выглядела скорее как повод обойти прилавок стороной.

– Вот зачем так делать? – спросила Авла то ли у востроухого хеумита, стоящего пятью шагами левее, то ли у проходящих мимо людей. – Только отпугивает покупателей…

Никто не оглянулся. Лиса, впустую потоптавшись на обочине, отошла обратно к столу, свалилась в тень и попыталась что-то выкусить со спины. Переломанная, неуклюжая, она впустую забарахталась в пыли, щёлкая слюнявой пастью. Авла думала, что наросты от трения о дорогу начнут отпадать и сочиться вонючей сукровицей, но те, похоже, совсем закорели.

– Какая-нибудь суеверная старуха или молодая дурында, мнящая себя ведьмой, купит и такую падаль, чтобы забрать печёнку, горлышко и утробный мешок, – ответил хеумит спустя минуты три, как закончил разглядывать улицу. Девушка не удивилась. Уже привыкла что спутник временами отвечает с опозданием, словно берёт время обдумать ответ.

– А не лучше ли тогда торговать сразу печёнкой и горлышком?

– Во-первых, чтобы всё это хранить в банках, нужны и банки, и помещение, куда солнце не светит – значит, снимать комнату для торговли и закладывать это в цену. А суеверные люди обычно глупы, и от глупости бедны. А ещё – недоверчивы. Вот ты отличишь лисью печёнку от собачьей? А тут… – Хеумит повернул голову, почти скрытую капюшоном с тонкой тесьмой по краю, – упаковка не даст соврать. Пойдём.

Авла нехотя поднялась. Грязь, впитавшаяся в юбку, за прошедшие дни успела высохнуть, стала пятнышками-панцирями. По некоторым можно было даже стучать.

«Схватят как оборванку и вернут в камеры» – мрачно подумала девушка, следуя за провожатым по шумной улице. Что делать в случае стычки со стражей, она не знала. С надеждой, что хеумита подослали с дружинного двора вызволить пленницу и попытаться найти настоящего вора, простилась ещё в первую ночь. Никто не считает, что её оправдали, просто к проступку разорения Очага прибавилась попытка избежать правосудия и искупить злодеяние смертью. Поймают – могут и ногу сломать, чтоб уж точно не бегала.

– Эй… – Авла поравнялась с хеумитом, хотя поспевать за его широким шагом было, мягко говоря, нелегко. – Мне нужна чистая одежда. Очень нужна, правда.

– Ты уже не в столицу к князюшке идёшь. Твой мужик, думаю, тебя и в засранных тряпках обнять не побрезгует.

– На меня косятся люди.

– Больше, чем на меня?

– Да! – прошипела Авла, ощутив вдруг злое желание схватить спутника за рукав и как следует дёрнуть. Всё же плен, пусть и короткий, притушил её вспыльчивый характер, «размягчил хребтину», как говорил некогда Кейлес, зачастую Авла просто боялась подать голос. Вспышка быстро потухла, и девушка с изумлением повторила: – Да. Да… Слушай, они что, не заметили у тебя…

Чуть пружинистая, мягкая поступь хеумита не слишком бросалась в глаза, а хвост он заправил в пришитую к правой штанине тканевую тубу. Но ведь оставались самые очевидные признаки – кошачья башка с плосковатой мордой, мохнатые лапы со слишком тонкими когтями и фалангой-когтем…

Руки. Из рукавов свободного одеяния виднелись мужские руки – чуть волосатые на тыльной стороне ладони, с выпирающими фалангами пальцев. Авла успела решить, что спутник незаметно побрил лапки перед входом в город, но тут заметила ногти. Обычные, синевато-розовые ногти.

Не удержавшись, Авла схватила спутника за капюшон – и чуть не упала от хлёсткого удара.

– Убери руки, лысая! – прорычал он знакомым гортанным голосом. Только голос смог Авлу успокоить.

Лицо тоже оказалось человеческим. Нос остался тёмно-розовым, на вид шершавым, но теперь смотрелся как последствие частого прикладывания к винной бутылки, чем как кошачья черта. Клочковатая щетина, рыжая и русая вперемешку, полные губы, мясистые щёки и лоб, почти скрытый короткими прядками рыжеватых волос.

– Ты умеешь… – севшим голосом произнесла Авла.

– Молчать, – рыкнул хеумит. Даже его странный, измятый голос теперь казался не эхом звериной ипостаси, а травмой – горло прочертил плотный, белый рубец. – Я умею молчать и тебе советую научиться. Пошли. Нужно купить еды.

Авла прижала ко лбу прохладную ладонь. Слыхала она, что хеумиты видят в кромешной тьме и слышат удары сердца за семьдесят шагов, прыгают с третьего этажа и не калечатся, могут спать на голой земле и взбираться по стенам, как белки.

Никогда прежде она не слышала, что хеумиты – оборотни.

***

Они поели жидкой сырной похлёбки и молочных булочек, стоя прямо на углу улицы. От закопченного котла, из которого разливали похлёбку, вился перистый парок, грузная баба в переднике, с черпалом размером с человеческую голову, то и дело подпихивала тлеющие под котлом поленья прямо носком башмака.

Городишко, стоящий на перекрёстке двух крупных дорог, держался на плаву благодаря мелким торговцам из ближних селений. Авла уже успела выяснить, что кругом раскинулась дюжина крупных деревень и два города – стоящий на болотах Пайруп и жмущийся к лесу Ажем. До обоих городов день пешему, и это с поклажей и по плохой погоде.

Хеумит, не оценивший булочек по достоинству, отдал свою Авле – на тонкой, мягкой корочке цвета чая с молоком обнаружились рытвинки, явно оставленные когтями. Девушка попыталась проследить за руками провожатого – вдруг получится заметить, как мелькнут когти – но не преуспела.

– Я думала, мы пойдём в Пайруп, – заметила Авла, когда обед завершился и странники отправились вверх по улице. – Говорят, Пайруп – большой город… И там много работы…

– Последнее, что будет заботить твоего мужика, если одна рука занята краденным – это как бы найти второй руке работы, – отозвался хеумит. – В Пайрупе много работы, потому что они не могут всё повытравить из подвалов изнаночных ёжиков – всегда найдется дурак, что с легкостью прикончит полдюжины тварей, войдёт во вкус и окажется сожран… Нет, если не совсем дурак, в Пайруп не пойдёт, Пайруп заражён тварями, они же будут шарахаться, и кто-то заметит странности. И в Ажем, если не дурак, не пойдёт – Ажем это крепость, к ним из леса всё подряд ползёт.

– А людей много?

– Много. Но все друг друга знают через двух-трёх свояков, город обособленный, так что быстро пойдут сплетни. А вот здесь может и схорониться. Походим по дворам, поищем. Вдруг нам улыбнётся удача?

Авла хотела расспрашивать дальше, но шумный участок улицы закончился, теперь их было проще подслушать. Конечно, искать знакомца, а то и вора, что умыкнул у тебя сапоги или кошель, никто им запретить не мог, но в обсуждении тварей или Очагов очень легко было споткнуться языком и ляпнуть опасные слова.

Украденный огонь.

– Одежда, – напомнила она тоскливо.

– На тебе есть одежда.

– Грязная.

– Постирай.

– Где? В луже?

Хеумит на треть минуты обернулся. Видимо, хотел оскалиться, но человеческим лицом получилось только поджать губы, словно рядом пахнуло навозом. Человеческая морда у него оказалась сытая, нагловатая, губастая – одним словом, купеческая. В паршивом торговом городке он смотрелся как завсегдатай.