Дарья Савицкая – Стражи огня (страница 8)

По двум дворам прошлись впустую. «Боится ползучих ласточек, пока все углы не обнюхает – не согласится» – пояснял хеумит, стоя у порога. Авла честно ходила по залу, поднималась под недовольные взгляды хозяев на верхние этажи. Давала богам шанс за шансом – явите свою милость, дёрните настоящего преступника за ремень, заставьте выглянуть в коридор и попасться на глаза искателям. Боги молчали, но куда вероятнее – Авла и её спутник искали не там. По счастью, находились то ли следы гнёзд, то ли просто посветлевшие сырые подтёки, и давали уважительную причину отказаться от постоя.

На третьем дворе Авлу не пожелали пустить даже в обеденный зал – сказали, что вход в хлев в пятидесяти шагах от крыльца, шла бы ты, свинья, на своё место. Грубый отказ вдруг подломил остатки самообладания у девушки – до четвёртого двора она шла, роняя слёзы и сцепив зубы так, что заболели щёки.

Как назло, на следующем дворе попалось зеркало – мутноватое, треснутое у рамы, но себя саму Авла разглядела ясно. Драная, грязная, как вылезшая из канавы собака, с остриженными волосами, что уже свалялись около ушей в бусинки мелких колтунов. Не сошла синева кровоподтёка с угла губ, щёки покрылись красной сыпью, отёкшие веки делали взгляд пьяноватым, неприятным.

Вылитая лиса, привязанная под прилавком звероловов на ржавую цепь. Только что нога не поросла грибообразными опухолями.

Пришлось изображать кашель, прятать подступивший к горлу спазм. Красавицей Авла никогда не считалась, но и явным уродом себя ощущать не привыкла. Хеумит, по счастью, что-то понял – а может, просто устал таскаться, или побоялся что избитую, да ещё и заплакавшую девку примут за невольницу и кликнут стражу.

Он заплатил за постой, брезгливо бросив крупную монету на столик у дверей, масляно улыбнулся, отказавшись от сдачи: мол, может, решусь задержаться на вторую ночь, лучше сразу рассчитаюсь. Странную пару пустили в холодную комнатку, расположенную на углу дома – зимой её едва ли сдавали, да и летняя ночь обещала быть неуютной.

Пытаясь отвлечься от своих мелких горестей, Авла рассматривала хеумита. Старалась думать о том, что приобщилась великой тайны – нет никаких кошек-переростков, есть оборотни, тоже имеющие человеческий облик. Рассуждения покоя не принесли – ей вдруг стало неуютно и горько от того, что до сих пор хеумит не назвал своего имени. Одно дело не знать, как кличут огромного кота – всё же краем сердца Авла воспринимала его именно как кота, бездумную скотину, которой имя не особо и надо. И другое – смотреть на щекастого мужика, что тебя, оказывается, вывел из темниц, и не знать его имени.

– Скажи… – она осеклась, сообразив, что требовать чего-то не стоит, лучше уж просить. – Если нет какой-то страшной тайны, ты, может, мне имя скажешь? Хоть какое, пусть и выдуманное?

– Если сгодится выдуманное, выдумай сама, – он пристроил узел с вещами на широком стуле, постучал ногами по половицам. Авла не успела даже понять, когда он разулся – вместо сапог (а откуда, кстати, у него взялись сапоги?..) уже были знакомые, уродливые лапы-ступни. Задний палец у хеумита рос как шпора, длинный, кожистый, с тупым сточенным когтем, он поддерживал при ходьбе. Авле казалось, что сломать его можно одним ударом.

Он уселся на выбранную койку, скинул капюшон. Кошачья голова, уши с примятыми кисточками. На ладонях появились наросты-подушечки, кончики пальцев стали когтями.

Девушка опустилась на пол – пачкать юбкой чистое покрывало ей было неловко. С минуту разглядывала хеумита, что сбрасывал и вешал на спинку стула плащ, распутывал у горла завязки рубашки.

– Я даже не заметила, как ты перекинулся. Что сейчас, что в городе. А ведь пожалуй, ты уже не раз тихонько менял облик когда отходил? – Хеумит медлил с ответом, и Авла продолжила: – Я думала, если оборотни и есть… они кувыркаются хотя бы… или корчатся… а ты чихаешь громче, чем меняешь шкуры.

– Оборотни? – переспросил хеумит презрительно. Огляделся по сторонам, словно искал, кому бы пожаловаться на Авлу, заприметил крупного жука на стене и обратился к нему со всей серьёзностью: – Ты гляди, какая дура! Оборотней выдумала!

– Ты меняешь облик.

– Облик. Не тело.

Хеумит вытянул руку-лапу, растопырил пальцы. Сперва Авла решила, что на ярком свету чуть рябит в глазах, но нет – из рукава, из-под шерсти вдруг потекли едва заметные нити дыма или пара. Снова возникла человеческая рука, быстро истаял редкий дымок, чтобы спустя секунду появиться снова. На этот раз вместо мужской руки появилась жёлтая птичья лапа, за ней – пушистая медвежья пятерня, потом женская, изящная ручка.

Кот встал, медленно подошёл к сидящей на полу Авле и коснулся изящными пальчиками её лба. Иллюзия – девушка ощутила прикосновение чуть сточенных когтей, как будто лицо укололи тупыми иглами. Она в самом деле почуяла запах дыма и палёной шерсти – призрачная рука истаяла, снова стала растопыренной лапой с облезлыми пальцами и бугристой ладошкой. Между пальцев розовели тонкие, нежные перепонки, как у настоящих кошек.

– Ясно, – шепнула девушка, не став спорить дальше. – Что там насчёт одежды?

– У тебя есть одежда. На улице лето, тебе не нужен ещё один слой шкуры. – Хеумит вернулся на свою койку, принялся стаскивать рубашку через голову. Прежде Авла не видела, чтобы он раздевался, и взгляд невольно задержала.

Без рубашки хеумит оказался куда более тонкокостным и хрупким, чем ей представлялось. Очертания рёбер виднелись даже сквозь короткую шерсть, зато имелось небольшое дряблое пузико – Авла даже заподозрила, что её спасла кошка, чей живот испорчен множеством беременностей. Девушка против воли прыснула, не сдержав смешка.

– У тебя снова исправилось настроение, как погляжу, – хеумит потянулся, окончательно выдавая свои звериные повадки, помял лапами подушку и свернулся на покрывале калачиком. – Самое время повспоминать, где там бродит твой мужик.

– Если ты не хочешь купить мне одежду, попроси, чтобы мне дали лохань с водой и мыло. И дай, в чём ходить, пока моя одежда не высохнет. – Небрежным движением лапы хеумит швырнул Авле свою рубашку – такую же грязную, только пахнущую не потом, а кошачьей блевотой. Следом за рубашкой на пол просыпалось несколько блестящих монет. Деньги хеумит сыпал небрежно, будто бросал зерно птицам.

– Делай, что хочешь. Только найди мне своего мужика и, ради милости божьей, не вляпайся в неприятности. Походи по городу, осмотрись. Может, заметишь его…

Авла подобрала монеты, рубашку и, помедлив, выскочила из комнаты, даже не попрощавшись. Поймала себя на том, что невольно перебирает, ощупывает отданные хеумитом монетки, ищет сколы, неровности, гладкие пятна. Ничего. Ни одной удачной монеты.

«Вроде хватит и на юбку, и на блузку…» – рассудила Авла, пересчитав монетки. И, совсем уж не к месту, вдруг задумалась: «А хватит ли на облезлую лису?».

Глава 9

В «Чёрной рыбе», ажемском трактире, что присоветовал добродушный стражник, Кейлесу бы обязательно понравилось в прошлой жизни – той, что была до роковой сделки, до вмешательства в священную магию, по святотатства, ставшего гарантией скорой смерти.

Сети, натянутые под потолком в причудливом беспорядке, скрывали скверный вид некрашеных, нечищеных балок, щели, ведущие на чердак, паутину, а может, и гнёзда ползучих ласточек. Тут и там висели рыбёшки – высохшие до несъедобного состояния лещи и карпы, набитые опилками щучьи шкурки, глиняные и деревянные фигурки. Чучело твари, что дала имя трактиру, висело над пивными бочками, прибитое к стене и подпёртое ошкуренными ветками. Пустые глазницы тянулись вдоль тела чуть волнистой полосой, отпадающие ромбовидные чешуйки высохли и казались ломкими, как осенние листья. Хрящевые плавники-ноги ей вывернули вверх, завязали бугристым узлом, хвост истрепался, в нём светлели мелкие дырочки.

Кейлес видел чёрную рыбу лишь однажды – она взбила воду в реке в серую пену, отрыгнула кое-как переваренную падаль и нырнула на дно, лишь на пару секунд показав губастую голову, спинной плавник и чёрно-белый блестящий хвост. В рыбу Кейлес почти влюбился – полгода ходил на место, где видел тварь, пытался выманить её то на мёртвую кошку, то на баранью кость, выливал в жадную реку с трудом добытую кровь домашнего скота и наблюдал, как бесконечная вода без остатка размывает редкие красные нити, обращая их в ничто. Несколько раз таскал цыплят из дома, надеясь, что живая приманка порадует тварь. Один раз подговорил знакомую украсть с постирочного двора простынь, измазанную кровью роженицы – вдруг рыбе нужна человеческая кровь?

Кроме чучела «детской мечты», трактир имел иные достоинства: здесь подавали прекрасные тыквенные оладьи с пряным маслом, кислое молоко с сухарями, свежайшую яичную лапшу и ту самую «сосновую» настойку, почти чёрную, остро пахнущую хвоей и дождливым лесом, за которую в Приграничье драли страшные цены, а здесь отдавали по цене того же молока. И молодые разносчицы – ласковые, смешливые, внимательные, но без повадок продажных девок, только в радость с такой лишнюю минутку поболтать. Публика весёлая, но не буйная, за самым большим столом справляли какой-то семейный праздник.

А ещё здесь было тепло, сухо, чисто, пахло хлебными корочками и рыбным паштетом. Кейлес любил хорошие трактиры, пожалуй, даже слишком любил для человека своего достатка, и нередко спускал с четверть заработанных средств просто на вкусную еду и приятную обстановку.