Дарья Сафронова – Месть вилы (страница 7)
Анисья вздрогнула – таким презрением и ненавистью сквозили слова мужчины. Она посмотрела на Никиту. Их взгляды встретились, и девушка поняла, что все мечты о счастливом замужестве можно оставлять позади. Холодный, полный ненависти и презрения взгляд разил наповал. Не осталось больше ни капли от того любящего и ласкового Никиты, что уверял ее в своих чувствах. Анисья отвернулась, чтобы не видеть, как он произнесет убийственные для нее слова.
– Нет, не люба. Жениться на этой не стану!
– Вот и порешили! – не смог скрыть радости от окончания неудавшегося сватовства сват. – Раз дело такое – предлагаю долго не засиживаться. Путь не близкий, темнеет рано!
С этими словами он вышел из избы, спеша побыстрее разделаться с неприятной церемонией. Неудавшийся жених и его родители последовали за ним. Растерянные Влас и Улита остались стоять на месте, не зная, что теперь делать. Глаза Улиты блестели от слез. А Влас едва сдерживал гнев.
Анисья вздрогнула, когда хлопнула входная дверь, но головы не повернула – не хотела больше ни видеть, ни слышать Никиту. Все тело внезапно наполнила такая слабость, а в душе разлилось безразличие, не оставившее место былой любви. Только пустота. Одна лишь только пустота.
Девушка успела лишь почувствовать, как ноги постепенно слабеют, а перед глазами разливается тьма. Крики и голоса домочадцев звучали откуда-то издали. Анисья провалилась в беспамятство.
Приходила в себя Анисья тяжело. Ужасно болела голова, наверное, ударилась, падая, о пол. Внутри тоже все болело. Низ живота жгло огнем. Она провела рукой по простыне, ожидая обнаружить кровавые сгустки, но постель была сухой.
Лба коснулась смоченная холодной водой тряпка. Это принесло немного облегчения.
– Лучше бы скинула, – послышался торопливый теткин шепот.
– Разве можно так говорить, маменька! – так же шепотом возмутилась Настасья. – Дите все же таки – живая душа. А я наоборот рада, что так получилось. Если бы не Анисья – никогда бы мы не узнали, какая гнилая душа у Никиты. Так бы и спровадили меня за него – а мне потом с ним жизнь бы мучиться!
– Ой, дурная ты у меня, Настасья. Как мы лаялись, почитай, всем селом слышали. Кто же тебя теперь замуж-то захочет взять?
– Кто-нибудь да захочет!
– И эту жалко. Голову ей закружил паскудник и в кусты.
Шершавая грубая теткина ладонь легла Анисье на голову.
– А я вот что подумала, маменька, – снова заговорила Настасья, – не одна же Анисья у нас в такой беде оказалась, поди, и раньше на селе встречалось. Что если жениха ей подыскать да замуж выдать. А там пусть Матрена с Пантелеем, что хотят болтают. Мало ли сплетен вокруг ходит!
– Да, я уж думала. Только, кто согласится? За вдовца какого ежели?
– А Митька, сын Третьяка? Видела бы ты, маменька, как он на нашу Аниську смотрит!
– Митька – парень, разве же согласится. Да и мать его, хоть и не Матрена, конечно, но супротив чужого ребятенка так взъерепенится!
– А если он скажет, что его?
– С чего бы ему такое говорить?
– Маменька, живут они дюже бедно! Едва концы с концами сводят. А мы за Анисьей приданое дадим и скотинку какую предложим…
– Козу дать можно – у нас их много, – призадумалась тетка. – А Митрий-то все одно из женихов незавидных. Мало кто дочку в семью Третьяка отдавать захочет. А Аниське нашей сильно-то выбирать не приходится.
– Вот и я про то же!
– Ладно! Ты сиди – жди, когда очнется, а я пойду с отцом о том посудачу. Может и впрямь ты дело сказываешь!
Анисья услышала удаляющиеся шаги. Вот так незавидно и без ее согласия вершилась Анисьина судьба. Да она и спорить бы не стала. Зачем спорить? Полюбить она все равно больше не полюбит – в душе пустота. А раз так – какая ей разница Митька или еще кто.
Глава 3.
Как удалось дядьке договориться с Третьяковой семьей и уговорить Митьку на женитьбу, Анисья точно не знала. Тетушка строго-настрого запретила ей показываться посторонним на глаза.
– Меньше болтать будут! – строго сказала она.
Анисья и не спорила, как только приходил в дом кто из соседей, так девушка сразу скрывалась за занавеской, уходя на женскую половину. На улицу не ходила. Чего ей – все одно жизнь превратилась в безрадостную череду дней. О Никите старались не вспоминать, упоминание неудавшегося постыдного сватовства для всех было под запретом, хотя специально о том не сговаривались.
Тетка усадила Анисью с Настасьей за рукоделие – требовалось в краткие сроки приготовить для Анисьи приданое да перешить ставшую для нее тесной одежонку.
Единственной радостью в череде серых, похожих один на другой дней было шевеление ребенка в утробе. «Не скинула все-таки – живуч оказался!», – с любовью думала Анисья, тайком от домашних поглаживая уже немного округлившийся живот. Мальчик – это она знала наверняка. Откуда пришло к ней знание, сказать не могла, но уверенность нарастала с каждым днем. А еще появилось имя – Никита. Не то любовь к нахальному парню все еще теплилась в ее душе, несмотря на свершенное предательство, не то другого ничего на ум не приходило, но Анисья знала точно – народится у нее Никитка.
Настасья, несмотря на пересуды, что нет-нет да вспыхивали в селении не пропускала ни одни вечерки. Шла с гордо поднятой головой – попробуйте, мол, только суньтесь ко мне своим осуждением, вмиг на ваше место укажу. Тетка качала головой – бедовая девка! Цену себе, конечно, знает, но до чего дерзкой стала. Сама она до колодца с опущенными глазами ходила, торопливо, боялась лишних пересудов. Но женщины только вздыхали с жалостью – чужая кровь эта Анисья, а на семью из-за нее теперь позор лег. Сочувствовали. Да дочкам внушали на чужом примере учиться, как поступать не след.
И вот одним пасмурным дождливым днем, когда все небо было затянуто серыми тяжелыми тучами, дядька объявил Анисье:
– Ты приберись сегодня получше – сваты у нас будут! И это… смотри чего не того не скажи!
Анисья ничего не ответила на это, лишь кротко кивнула. Значит – точно сладилось все. Быть ей теперь женой Митрия, сына Третьяка. И все это сватовство – обычный фарс, глупое соблюдение традиций, за нее все уже давно решили. Ну, знать, так тому и быть! Но на душе отчего-то стало смурно, настроение под стать погоде – серость непроглядная.
Настасья, несмотря на напускную веселость, тоже выглядела взволнованной. Не забылось еще прошлое сватовство, после которого немногим больше трех седмиц прошло. Семья застыла в ожидании. Дядька слонялся из угла в угол, не находя себе места – а как третьяково семейство передумает в самый последний момент? Но вот пес во дворе заволновался, почуяв приближение чужаков – идут.
***
Сватовство прошло для Анисьи, как в тумане. Девушка машинально выполняла все необходимое для соблюдения традиции: вынесла и с поклоном подала сватам пышный румяный пирог, низко опустила глаза, когда острый взгляд жениховой матери оценивающе пробежался по ней, чуть задержавшись на располневшей талии, что не удалось скрыть даже под перешитым широким сарафаном.
Митрий был молчалив и погружен в себя – не понять по доброй воле согласился жениться или под давлением родителей, на богатое приданое позарившихся.
Наконец дядька и порядком подвыпивший по такому случаю Третьяк ударили по рукам и принялись за составление рядной записи, по которой Митрий обязывался взять Анисью в жены не позднее конца следующей недели. Неслыханная торопливость! Ох, и будет о чем посудачить местным кумушкам, что в своем глазу бревна не заметят, а в чужом – соринку и ту вмиг разглядят! А вот обсуждение приданого вызвало немалые споры между родителями Митрия и родственниками Анисьи. Постель, платья, утварь домашняя ни у кого не вызвали вопросов, а вот когда речь зашла о скотине – вот тут-то и открылась прижимистая натура каждого. Анисья сквозь землю готова была провалиться, Митрий тоже недовольно отводил взгляд, но упорно молчал – обычай запрещал молодым принимать участие в обсуждении.
Наконец порешили – вместе с Анисьей на двор Третьяка отправлялась коза Белка, да пяток кур. Не богато, но для обедневшего третьякова семейства то еще подспорье.
– Ну, стало быть и все, – довольно потер руки Третьяк.
– Как все? – засуетилась тетка. – А попятное? Попятное-то не прописали!
– Точно! – оживился дядька. – Попятное прописать обязательно нужно!
– Еще чего? – недобро зыркнула на Анисью будущая свекровь. – Не денется никуда Митька и без ваших писулек!
– Ага! Как приданое переписывать – так вы первые! – не преминула съязвить тетка.
Обстановка начала накаляться. Анисья вся внутренне подобралась, уже готовая безропотно сносить оскорбления, готовившиеся сорваться с губ третьячихи (как за глаза называли мать Митрия в селении). Митрий бросил короткий взгляд на сговоренную невесту, в его глазах промелькнуло что то, отдаленно похожее на сочувствие, и он вопреки обычаю, воспрещающему жениху с невестой ввязываться в родительские толки, решительно оборвал мать:
– Пущай пропишут – сбегать не собираюсь!
– Три рубля, – не моргнув глазом, заявил дядька.
– Сколько?! – от такой наглости третьячиха аж вперед подалась. – Ты никак совсем ополоумел? Мы же таких деньжищ в жизни не видали! За боярскую девку и то такого попятного не берут!
– Пусть пишут, – вновь поперечил Митрий.
– Тогда приданое наперед давайте! – ввернул Третьяк.