Дарья Райнер – Мизанабим (страница 29)
Пахнет весной, и время обращается вспять…
☽ ⚓ ☾
Они сидели на берегу. Только вдвоём.
Умбра плела косу из выброшенных на берег водорослей, украшала «русальи волосы» обломками ракушек – просто чтобы занять руки. Предлагала Ёршику помочь с кораблём, но нет. Двухмачтовый бриг принадлежал только ему.
Конечно, Карп вырезал бы корму по-другому, умело и красиво, а Горчак справился с парусами быстрее, но Малой хотел сам. И это правильно. Она видела, как рождается чудо из смолёного дерева, неделя за неделей: вот голый каркас, вот скелет с двумя хребтами – фог-мачта и грот-мачта, – следом паруса из мешковины. И самое главное – штурвал. То, без чего не мыслит себя ни один капитан.
– У меня уже был раньше, – сказал он после долгого молчания. Даже молчать с Ёршиком получалось просто, по-своему уютно. – Но я не закончил.
– Почему?
– Отобрали. Брат Равен увидел, растоптал ногами, велел вынести обломки и скормить огню. За то, что мусор носил со двора. За то, что хотел… ну, своё. Послушникам запрещают иметь своё, – он шмыгнул носом, – только общее. Только то, что не оскверняет дух, – повторил он чужую фразу.
– Ты после этого убежал?
Раньше Малой не рассказывал. Обмолвился двумя короткими фразами, и всё. На него не давили. Все они собрались в Крепости не от хорошей жизни, а он был самым маленьким среди братьев – не спугнуть бы.
Он покачал головой:
– Не сразу. Выжидал. Когда секли – терпел. И голод терпел. А на Рябиновую ночь ушёл. Все братья стояли ночную службу до рассвета. Четыре раза в году так. Повезло, – он пожал плечами и обвязал два прутика медной проволокой – сделал основу для будущего штурвала.
Умбра смотрела на него и не знала, что сказать. Да и не всегда нужны слова. Потянулась и обняла за худые плечи. Острые края штурвала упёрлись в грудь.
– Спасибо.
– За что? – она тихо рассмеялась.
– За то, что… Ну, здесь.
Он отстранился, но Умбра поняла. Никому из братьев он такое сказать не мог – особенно колючему Горчаку или смешливому Карпу, – а ей запросто. Она же девчонка. Девчонки мягкие. В них изначально зашита забота: с малых лет носятся с куклами, как с детьми, а потом вырастают и рожают своих. Хоть Карп и подначивал Сома, называя «кухонной мамкой», но к кому они идут за поддержкой, если что-то не получается? То-то же.
Умбре не в тягость: она ведь каждого по-своему любила. О такой семье мечтала, прижимая к боку спящую Эулу; мало ей было одной сестры. Мало тепла…
Могла ли любовь быть корыстной? Не на поверхности, а в глубине. Так глубоко, что иногда самому не достать до дна, не понять. Отдаёшь для того, чтобы принять. Когда тебя любит один – хорошо. Когда пятеро – в пять раз лучше. В этом ли весь секрет? В Истинной вере желать для себя – грех. Но разве грешен цветок, поворачивающий лепестки в сторону света? Разве виноват, что хочет тепла?..
– А это что? – спросила она, краем глаза наблюдая за Ершиком. Тот расстилал на камнях тряпицу.
– Тайник. Ну, мой.
– Вижу, что не общий, – Умбра снова улыбнулась, – но ты же понимаешь, что он перестал быть тайником. Вот только что. Когда я о нём узнала.
Как когда-то давно о схроне Ската. Видать, судьба у неё такая…
– Тебе можно. Ты не расскажешь, я знаю. – Он насупился, но тут же просиял. – Держи, это тебе.
На ладонь опустилась гладкая стальная брошка.
– М-м, взятка?
– Ты чего?
– Шучу я! – Умбра повертела подарок в пальцах: ласточка с раздвоенным хвостом, смутно знакомая. Нахмурилась, припоминая. Она собрала много якорей в Крепости – обошла все палаты. Не стоит хранить вещи, которые принадлежали другим. И обидеть Ёршика не хотелось, он ведь от чистого сердца.
– А давай её вернём, – предложила невзначай.
– Тебе не нравится?
– Она красивая. Но чужая. Понимаешь?
Ёршик помедлил, а затем кивнул.
– Я сначала всё линии хотел отдать…
– Что за линия? – Умбра подняла брови.
– Между морем и землёй. Ну, полоса прибоя. Говорят, если закопать «секрет» на границе и загадать желание, то оно сбудется. Вроде как подарок… перед просьбой.
Жертвоприношение. Вот как это называлось. Только кому – непонятно. Водным духам или земляным? В них верили кочевники, а выходцев из народа та-мери Малой не жаловал. С чего вдруг решил сыграть?
– Кто говорит? – спросила она осторожно.
Отойдя на несколько шагов, Ёршик копал неглубокую ямку – там, где песок становился мокрым и тёмным.
– Не помню. Городские. – Он беспечно пожал плечом. Кажется, и впрямь не помнил. Не скрывал.
Спрашивать о желании Умбра не стала. Друзья так не поступают. В душу понапрасну не лезут. Каждый имел право не только на свою комнату или стул в общей кухне, но и на страхи, желания, стремления.
Впрочем, все братья хотели выбраться с острова и отправиться в Ядро, накопив прежде достаточно денег.
– А мне можно?
– Если хочешь. – Сидя на корточках, Ёршик укладывал в землю монетку, засохший бутон огницы, звено латунной цепи, ржавый гвоздь с погнутой шляпкой, птичье перо и ту самую брошку. Сверху он положил стеклянный осколок. – Твоя очередь.
Умбра растерялась. Сунула руку в карман и нашла только моток ниток – шерстяных, тёмно-красных. Недолго думая, добавила к Ёршиковым сокровищам.
– Что теперь?
– Засыпаем. Только загадывай заветное. Самое нужное.
– Хорошо, – она послушалась и закрыла глаза, погрузив ладони во влажный песок. Слушая ворчание волн, пожелала, чтобы Ёршик исполнил свою мечту. О чём бы он ни думал в тот самый миг, по-взрослому морща лоб и по-детски шевеля губами.
Умбра знала одну простую вещь: когда исполняется твоё желание, это радость. Когда исполняется желание дорогого тебе человека – это радость вдвойне, и кажется, будто оно принадлежит вам обоим.
– Ты всё?
– Да, – она распахнула глаза. – Домой? Или хочешь ещё посидеть?
– Давай пока солнце не утонет.
Она кивнула.
«Пока солнце не утонет» стало для братьев своеобразной отметкой. После заката все собирались в Крепости, даже если днём были заняты своими делами.
Перебравшись на сухой участок земли, Умбра легла на спину, положив под голову руки. Ёршик доделывал штурвал, а она – продолжала мечтать.
О том, что будет после Клифа.
У них. Вместе.
☽ ⚓ ☾
«О капитан, мой капитан,
Тебя никто не ждёт в порту,
И не заполнит пустоту,
И сердце – море ран…»
Кажется, она задремала. Во сне звучал любимый припев Карпа. Никто не знал точно, сколько куплетов в этой песне. Моряки запевали по-своему, уличные музыканты добавляли что-то от себя или выбрасывали лишнее – слишком грустное, на их взгляд. От грустного толпа расходится, а весёлое – всем по сердцу.
Первое, что ощущает Умбра, – покалывание в левой руке. Заснула в неудобной позе, затекло всё, и даже ухо взрывается болью, стоит поднять голову от мятой подушки. Серая стена со шрамами трещин покачивается. Умбра тянется к лицу, чтобы протереть глаза, но вспоминает о бинтах. Тихий разочарованный стон падает с губ, а следом…
Она вскрикивает. Забивается в угол.
На неё смотрит лицо, замотанное, страшное, с выпученными лягушачьими глазами.