Дарья Райнер – Мизанабим (страница 28)
– Не могу! – После затишья, к которому Умбра привыкает, думая, что подобрала ключик к маленькой Ясвене, её снова захлёстывает паника. – Мне нужно лекарство.
– Забирай, всё забирай! – Ящики распахиваются сами, дверцы хлопают, гул нарастает. – Она идёт!
Ясвена бледнеет, становится прозрачной – сквозь неё виден огонёк свечи. Воска почти не осталось, он мягкими наплывами украсил скатерть. Ещё чуть-чуть – и погаснет. Насовсем.
Умбра ощущает себя зверем, мечущимся в клетке. Что будет, когда придёт охотник?.. Смерть Каллимы была мучительной и жестокой. Сердце стучит, как недавно девичьи башмачки. Тук-тук-тук.
Она хватает склянки наугад, надеясь не ошибиться ящиком, и прячет их в карманы платья.
– Да беги скорее, глупая!
– Идём со мной! – Умбра протягивает ладонь.
Кто-то счёл бы её безумной. Люди говорят, от прикосновения скованных наступает мгновенная смерть. Или их проклятие передаётся живому. Но это байки.
Ёршик утверждал, что Соня, который приходил по ночам, дотрагивался до него и не раз. Холодно. Страшно. Но терпимо, если выждать. Ничего плохого с ним не случилось.
Если Ёршик пережил – сможет и она.
Доски под ногами ходят ходуном. Стёкла вылетают с дребезгом, усыпая пол осколками. Порыв ветра гасит свечу, и комнату проглатывает тьма – полная и окончательная. Истинная, властная хозяйка, не знающая полумер. Голодная и тихая, она умеет ждать…
Неживая ладошка, холодная на ощупь, словно медуза, тает между пальцев.
– Глупая, – говорит Ясвена напоследок, но не высокомерно, а с жалостью. Она уходит, её больше нет. Лишь бы успела, спряталась от гнева «матушки».
Умбра спотыкается и спешно, почти на четвереньках, добирается до двери.
–
Она оборачивается через плечо, зная, что это Каллима. Не Хозяйка в её изломанном теле, а отголосок настоящей видящей. Она называет её «беглянкой», как и раньше.
–
«Уходи».
Слово переходит от одного к другому. По цепочке. Сказанное Вязгой, подхваченное Умброй, отданное Каллиме. Скат говорил, что та-мери верят в «мир, следующий за смертью». Или множество миров, через которые путешествуют души. Если так – им обеим
Дом сотрясается от основания до черепичной крыши. Выплёвывает Умбру. Она чудом успевает скинуть туфли с ног – старые, но крепко сшитые, целые. Падает с крыльца, босая, ползёт на коленях вдоль улицы, пока не утыкается лбом в мокрую брусчатку. Хозяйкина сила – ничто за стенами. Не догонят, не настигнут проклятья.
С неба накрапывает дождь, и капли бегут по щекам. Вода остужает кожу; мышцы горят огнём. Умбре кажется, что вместо крови по жилам течёт кипяток. Перед глазами темнеет. Она сделала что могла: у Ясвены теперь лёгкие башмачки, мягкие… Больше не стучат.
СТРАНИЦА ВОСЬМАЯ. Доктор
…Она привязана к столбу. Ласковый огонь лижет пятки, заставляя скалить зубы, разевая рот в немом крике. Нет больше слов. Нет имени, нет сути. Бессловесная.
…Она идёт по коридорам Крепости, отчего-то больше похожей не на военный госпиталь, а на средневековый замок, явившийся прямиком из легенд, которые она сочиняла для Малого. На стенах – картины в потемневших от времени узорчатых рамах, пол выстелен коврами, а дверной проём, ведущий в кухню, украшает занавеска из алой парчи. В кухне светло и тепло. И пусто. Ни собранного и серьёзного Сома, ни любопытного Ёршика, ни Карпа с Горчаком… За окном молча умирает лето.
…Она чувствует под пальцами влажную податливую землю. Вырывает небольшую ямку – могилу для ласточки. Маленькое птичье тело лежит рядом. Синие перья отливают перламутром. Пахнет не смертью, пахнет солью и весной, словно время обратилось вспять.
…Она бежит, ступени мелькают, сливаясь в бесконечную кляксу. Песчинки падают. Стрелки неумолимо движутся по кругу, приближаясь к двенадцати. Не успеет, не удержит. Расплещет.
…Она поворачивает карту, на рубашке которой сплетаются чёрные и изумрудные ветви. Никаких больше предсказаний: ни чумы, ни смерти, ни разрушенного Удела.
…Она гладит сестру по щеке. «Ты красивая, Осинка. Я не забуду». Белый фрегат уплывает прочь, ветер надувает каменные паруса.
…Она ждёт его на мосту. Пахнет дымом и близким снегом. «Ты здесь», – голос Ската касается её бережно. «А ты?» – щурясь, спрашивает она. Оглядывается. Ищет его глазами на другом берегу… и не находит. Гремят выстрелы, на ладони падает пепел. «Возвращайся», – шепчет он.
…Она вскидывает руки, стремясь защититься от шторма, идущего на остров: ещё чуть-чуть – и буря проглотит Клиф, слизнёт, не оставит следа. Она – всего лишь песчинка, которую так легко сдуть с ладони…
☽ ⚓ ☾
Умбра стонет. Звуки царапают пересохшее горло. Сон – или сны? как разбитые детали, осколки цветных витражей – исчезает из памяти. Остаётся слово. Одно единственное.
«Возвращайся».
Она с трудом разлепляет веки. На ресницах остаётся корочка – подсохший гной. Глаза слезятся.
Где она?
Часто моргая, Умбра садится. Ощупывает постель. Деревянное изголовье, жёсткий матрас, измятая тонкая подушка со следами ночного пота на белой наволочке. Стоит скинуть шерстяное одеяло, как чувствуется холодное дыхание стен. Комната незнакомая. Без окон. С лестницей из хлипких досок, ведущей наверх. Понимание приходит запоздало.
Её что, заперли в подвале? Но кто мог?.. Она ведь… Была в Хребте. На улице. Должно быть, потеряла сознание. Память возвращается вместе с пульсацией крови. В голове разливается чугунная тяжесть, горячая, как раскалённый в кузнице металл, сжимающий виски.
Умбра поднимает руку, чтобы смахнуть со лба прядь волос, и замечает бинты. Страх предательской многоножкой сворачивается в животе. Полоска чистой марли красуется на сгибе локтя – с пятнышком крови посреди. Обе ладони тоже замотаны. Перед глазами стоит Чумной: его бинты укрывают с головы до ног.
Она закрывает глаза.
Дышит на четыре счёта, как учил Скат. «Всё хорошо, боли нет, страха нет… это только в голове, в моей голове…»
Боль приходит, словно в насмешку. Возвещает о себе острым зудом. Ладони горят. Умбра впивается зубами в края бинтов, стремясь распутать, освободиться… Только сейчас она замечает на коже рук красные пятна, как от укусов злой крапивы. Трёт о край кровати, но это не помогает, и Умбра, пошатываясь, поднимается на ноги. Три коротких шага отделяют её от низкого столика, на котором стоит таз и кувшин с холодной водой.
Она пьёт из горлышка жадно, пока не начинает жечь в горле. Остаток выливает, расплёскивая половину на пол. Держать кувшин неудобно, он норовит выскользнуть из забинтованных рук, и Умбра ругается сквозь зубы. Слышали бы её братья!..
Её, всегда улыбчивую и готовую обнять, сочинить на ночь сказку или заштопать порванный носок.
Её, больную, жалкую, потерянную, запертую.
Она спешно опускает ладони в воду. Дыхание замирает. После мига боли приходит облегчение. Умбра стоит так несколько минут: колени на полу, руки отпущены в таз, глаза закрыты. Пытается вспомнить, что стало с ней после дома Каллимы. Набрела она на чей-то дом, или её подобрали на улице? А вдруг она кого-то заразит?.. Уже заразила?
Это – самое страшное.
Болезнь передаётся не только через касание, но и по воздуху. Достаточно слова – и другой обречён.
Когда ноги затекают, Умбра встаёт. Прижимает ладони к груди. Мокрые, они холодят кожу сквозь платье. В комнате нет зеркала, да и в целом обстановка скудная. На столике, помимо пустого кувшина, лежит кусочек мыла. Стоит масляная лампа. В углу – колченогий стул. Рядом с кроватью – пара туфель.
На этом всё. Пусто.
Умбра надевает туфли легко, не наклоняясь по обыкновению, чтобы застегнуть ремешки. Они больше по размеру, чем нужно, и пятка выскальзывает. Осторожный шаг по лестнице. Ещё один.
Держится за перила. Дышит.
Заперто.
Люк не поддаётся. Умбра опускает плечи. Её заперли здесь, но, как ни странно, страх отступает. Наверняка у него есть предел, за которым следует не то смирение, не то тупое безразличие.
«Глупая», – звенит в голове голосок Ясвены. Девочка права: Умбра сама беду накликала. Пойди она от площади сразу на мост…
«Я не успела, теперь всё рухнет, посыплется…»
Лицо видящей приходит на смену детскому; голос шепчет, похожий на её собственный.
Бред. Галлюцинации. Так ведь называют это врачи. Сложное слово, имперское…
Умбра возвращается на кровать, забирается с ногами под одеяло. Стискивает зубы, чтобы не дрожать. Суёт руки под мышки, обнимая себя нехитрым способом.
Считает минуты, текущие сквозь горячие веки.
Ждёт.
Кто бы ни привёл – или принёс – её сюда, он не страшнее миножьей хвори. Если оставили в живых, то, возможно, хотели помочь.
Склянки!..
Память снова прошивает иголкой. Всё, что она успела вынести из дома Каллимы, у неё отняли, забрали. Карманы пусты. Надежда на исцеление – отголосок боли.
«В боли мы рождаемся и в боли умираем. Боль – это правда, истина любого бытия, свидетельство того, что живо наше тело и связано с душой…»
Она шевелит губами, повторяя нараспев откровения из Увража Истины. Умбра не заучивала их, подобно верующим, просто запомнила, услышав единожды. От того, от кого меньше всего ожидала. Закрывая глаза, она представляет, что Ёршик лежит рядом: протянешь ладонь – и коснёшься русой макушки с растрёпанными вихрами. Глаза его – бездонная синь. В ладони зажата брошь-ласточка. Синие перья отливают перламутром.