Дарья Райнер – Мизанабим (страница 21)

– Кто?

– Деревья. Для та-мери они священные.

Невена потёрла глаза. Вздохнула, поняв, что дело срочное и доспать ей не дадут. А жаль. Снилось что-то интересное – про маяк и зажжённые огни на берегу. Клиф там выглядел иначе – нарядный, светлый, как в сказке…

– Это же осины!

На картинке и впрямь были изображены два дерева со светлой крой и резными листочками, опавшими по осени. Над землёй – понурые стволы, зато ниже, в чёрной плодородной почве, их корни сплетались, превращаясь в руки – древесные ладони переплетали пальцы и крепко держались друг за друга.

– Красиво, – прошептала Невена. – Она тебе подарила?

– Не насовсем, только тебе показать, – кудряшки Эулы щекотали шею, – надо вернуть. Колода должна быть целой.

– Иди тогда, возвращай.

– Можно я тут останусь? А завтра отдам.

– Можно.

– Ты не забудешь? – тихо.

– Нет.

– Спокойной ночи.

– Угум, – неразборчиво-сонное согласие. Невена поправила одеяло так, чтобы хватило обеим, и повернулась на бок. Спина к спине.

Две маленькие раку. Единые в корнях и единые в сердце.

☽ ⚓ ☾

Над распахнутой дверью поёт колокольчик.

Умбра спешит войти: на улицах неспокойно. Всего несколько минут понадобилось ей, чтобы добраться до Хребта – верхней улицы, от которой узлами позвонков расходятся улочки поменьше, – и за это время ей попалось два патруля, одна уличная шайка, десяток надписей на стенах и один костёр, сложенный из дверных створок. На каждой намалёван круг, перечёркнутый наискось. Потёки белой краски ещё свежие: от встречи с огнём воняют так, что приходится зажимать нос ладонью и ускорять шаг.

«Всем сохранять спокойствие и оставаться дома».

«Приказ городского совета будет объявлен после шестого набата».

Жандармы не успевают расклеивать объявления. К ним присоединяются почтальоны и торговцы газетами.

Суета течёт по улицам, подхватывает Умбру, как кораблик из ореховой скорлупы, и увлекает за собой.

– По какому праву? Это что за художества?!

– Мон, сохраняйте спокойствие.

– Дверь мне кто закрасит? Где ваши доктора хвалёные?

– Вы и ваша семья соблюдаете карантин до появления… дальнейших… распоряжений! – Державшийся на расстоянии жандарм вынужден применить силу, защищаясь от атаки горожан. Что стало с ним дальше, Умбра не увидела – она перешла на бег, минуя квартал, помеченный кругами.

Пару раз её окликали – с порогов ли, из окон, – но она не оборачивалась. Жалела, что не отправилась сразу к мосту – на встречу со Скатом.

Дым растекался между домов, заползая в трещины и арки: дома в районе Хребта были старые, из красного кирпича, лепились друг к другу тесно: ни за что не угадаешь, в каком из тесных дворов поджидает тупик.

Поворот, следом ещё один… В груди тоже разгорается костёр. Вот вам и праздник Жнивья – получайте.

На синих мундирах – марлевые повязки, явно сделанные наспех. В руках у гиен – уже не дубинки, а ружья. Протестующих с площади разогнали, а что толку? Люди в панике – как крысы. А в гневе – разъярённые быки. Соберутся снова, на сей раз в другом месте. За решётку всех не бросишь, кто-то да останется – продолжит дело.

За спиной будто стучат барабаны. Голоса Клифа сливаются в протяжный гул, и Умбра закрывает дверь, отсекая их словно ножом.

В лавке Каллимы царит полумрак. Пахнет смолой: сладковатый, древесный аромат пробирается в ноздри. Дым, идущий от палочек, ничуть не похож на тот, что снаружи – тяжёлый, горький, удушающий. Нет, здесь плещется пряный дурман, готовый утянуть за собой на границу реальности и сна. Это особое состояние Каллима называет мэй-мао-маху – «между грёзой и явью». В нём даже чужие – такие как Умбра, люди земли – могут видеть нити, если Узор им позволит.

– Киа ора, Каллима.

Она окликает хозяйку. Приветствие на языке та-мери звучит как пожелание жизни.

– Киа эне, Беглянка.

Та показывается из-за занавески, расшитой изумрудной нитью, жестом приглашая гостью войти. На губах застыло подобие улыбки, но в глазах, подведённых сурьмой, прячется недоброе. Не угроза, а тревога.

– Мне передали послание. – Умбра достаёт из кармана Чумного. – Я помню: колода должна быть целой.

Каллима хмурит брови и отмахивается.

– Уже нет. Я надеялась, что ты придёшь, но не поэтому.

– А почему? Объясни, что мне делать, если не бояться. Если карта не про болезнь, про что тогда?

– Болезнь может коснуться тела, а может – души. С телом я могу помочь. – Она двигается по комнате стремительно, вскрывает ящики из тёмного дерева, вытряхивает предметы из бархатных мешочков. – Возьми. Это нюхательная соль с острова Белого Камня. – Каллима протягивает флакон с сыпучим содержимым, а следом ещё один, с вязкой жидкостью, похожей на дёготь. – Здесь настойка: выжигает заразу, выгоняет из тела всё злое. И оберег – Слово на нём крепкое, земля не позовёт того, кто носит.

Костяная подвеска на тонком шнурке по форме напоминает ноготь. В другое время она бы спросила, чей он – поговорила с гадалкой о многом, – но резкость Каллимы, её порывистость и спешка передаются гостье. Время не ждёт: она должна вернуться к Скату.

– Слышишь, что творится снаружи? Безумие какое-то. – Умбра не успевает понять, что именно оказывается у неё в руках. За окнами раздаётся шум: грохот, чей-то протяжный крик, – но из-за плотных штор ничего не видно.

– Люди всегда люди. Та-эрдан, они становятся слугами гнева в тёмный час. Мысли тоже заразны. Не бойся смерти, бойся идей.

– Тебе тоже страшно, те-ваку?

Каллима оборачивается, когда Умбра обращается к ней как к видящей.

– Да, Беглянка. Страшно. Детлар не успел. Я не успела. Теперь всё рухнет. Посыплется.

– Погоди… Детлар? Судья Гэлин, ты про него?

– Уже слышала? – хозяйка горько усмехается. – На каждом шагу об этом треплют.

Каллима замирает в круге света: зажжённые на столе свечи рассеивают полумрак, но углы съедают тени. Её кожа кажется не смуглой, а землисто-серой. Глаза будто ввалились, потеряли блеск, на лбу появились морщины, которых Умбра раньше не замечала. Перед ней не красавица, которой все завидовали, – лишь оболочка от неё.

– Ты больна?

– Я нет. А он был. Я сумела бы его спасти, Беглянка, понимаешь? Сумела! – Во взгляде гадалки мелькает что-то дикое. – Остальным не помочь, а ему могла. Но он не пришёл… И мне запретил. Его Слово – приказ. Всегда им было. Для всех в этом городе, – слова падают, как сухой горох, катятся по полу, исчезают под занавеской. Тень Каллимы пляшет на стене. Хозяйка не шевелится.

– Эула сказала, что судью убили… в собственном доме. За что?

– Не «за что», а для чего. В здоровом сердце истина. В чёрном сердце зреет яд. Что одному яд, другому – лекарство. Нити тянутся, узлы множатся. Острый нож наточен, скоро все перережет. – Она смотрит мимо Умбры, а губы продолжают шевелиться. Взгляд пустой, стеклянный, хуже, чем у Эулы, – вот что по-настоящему страшно.

– Ты не одна… – она запинается, подбирая слова, – не оставайся тут. Хочешь, пойдём со мной?

Умбра не решает сама: Братство должно проголосовать, – но бросить давнюю подругу вот так, когда ей нужна помощь…

– Уходи, Беглянка. Тебе пора. – Очнувшись, Каллима отталкивает её от себя. – У тебя есть платок? На лицо повяжи. И никого не касайся по дороге. Иди!

– Что с тобой будет?

– Кан-га.

Дыхание перехватывает. От единственного слова, произнесённого как приговор, по коже идёт мороз. Проклятие, которым Каллима пугала двух осинок, – то, что настигает после смерти за попытку изменить судьбу.

– Лишний узел, – поясняет гадалка мёртвым голосом. – Я пыталась спасти его. Взяла силы взаймы – у хозяйки дома. Той, что жила здесь до меня. Время платить долг.

Умбра отступает назад.

Тень на стене расползается чернильным пятном – не плоским, осязаемым. Клубящаяся тьма обнимает Каллиму сзади, ложась на плечи беззвездной шалью.

Умбра смотрит как заворожённая, не в силах перешагнуть порог и выбежать вон. Да, снаружи страшно, но там люди, живые!..

А внутри – скованная.