Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 47)
Азовья Врановна всплеснула руками, но не смогла вымолвить ни слова. Ее сестра же молчать не собиралась.
– И что же кроме него читать? – спросила она, гордо поводя точеным подбородком.
– Да вот хотя бы «Материю силы» Крампуса, – Татьяна положила перед ней небольшой синий томик, – все меньше сиропа.
– Но ты же любила Полоза в детстве, – нашлась, наконец, Азовья Врановна.
– А потом повзрослела, повидала мир, и в голове появились собственные мысли, не вбитые Полозом.
Азовья Врановна сложила руки вместе, словно в молитве.
– Да что же это, Малашенька? – Она повернулась к сестре. Та отмахнулась.
– А я предупреждала, этот заграничный университет тебе еще отзовется. Ну вот и пожинай. Ни свадьбы, ни цветка, одни… пациенты! – фыркнула она. – Только ты хотя бы сейчас не потакай ей, слышишь? Так и скажи: «Ты как хочешь, душа моя, а без свадьбы ему из горы ходу не будет». Нечего силу попусту растрачивать.
– Тетя! – воскликнула Татьяна с досадой.
Азовья Врановна взяла дочь за плечи и, притянув ближе, расцеловала в щеки.
– Ну не сердись, не сердись, яхонт мой, я так скучала, не будем начинать с ссоры. Поужинаем – целый пир тебя ждет, ящерки расстарались, – а там и порешаем. Переодевайся – и за стол. – Она немного отстранилась и, увидев, как дочь вынимает из дорожной сумки тяжелый разлапистый аппарат, завернутый для сохранности в полотенце, спохватилась: – Ах, да что ж ты все сама?
Подойдя к столу, она взяла с блюда пригоршню разноцветных каменных капель.
– Не нужно, я и хочу сама, – предупредила Татьяна, но мать, не слушая ее, бросила камушки на пол.
Те весело зазвенели, разбежались, принялись увеличиваться в размере, отрастили лапки и хвосты, и вот у Татьяниных ног закружилась стайка пестрых ящерок. Но они не остановились и на этом, продолжали увеличиваться, все больше и больше, а вскоре поднялись на задние лапы. Кожа их обратилась в шелковые сарафаны, а головы стали человеческими, с вплетенными в косы разноцветными лентами. Окончательно превратившись, девушки поклонились. Когда они потянулись поцеловать ручку, Татьяна с досадой отмахнулась.
– Разберите вещи, – приказала Азовья Врановна. Посмотрев, как слаженно девушки принялись за работу, она повернулась к Татьяне: – Упырь и оборотни, что приехали с этим… их мы тоже отпускаем?
– Как тебе угодно, – рассеянно заметила Татьяна, все еще раздраженная вмешательством матери, – они, кажется, упоминали о послании императрицы…
– Ах, что же ты молчишь, я же заточила их в камень! Надо сказать, чтобы освободили…
Она заторопилась, но Малахия Врановна удержала ее руку.
– Я прикажу, ты пока оставайся. Увидимся за обедом, Тати. – Церемонно поцеловав племянницу в лоб, она двинулась к выходу. – И приводи своего живого. Будем готовить к свадьбе.
Она гордо вышла, сверкая малахитами на платье, унося с собой тяжелый запах каменной крошки.
Азовья Врановна задержалась. Она то рассматривала вещи дочери, то трогала книги, то заглядывала в футляры и все рассеянно поигрывала небольшим перламутровым зеркальцем на поясе.
– Есть еще одно, душа моя, – сказала она наконец.
– Что такое, маменька?
– Тебе, возможно, это будет неудобно, но… Ты, конечно, увидишь, там, в мастерской…
– Что такое? – спросила Татьяна с беспокойством. – Обвал? Затопление?
– Да нет, что ты. Там… видишь ли, там Степан…
Татьяна посмотрела на нее с удивлением.
– У тебя новый живой? – догадалась она. – И что же с того?
Азовья Врановна взяла со стопки томик Крампуса и обвела пальцем корешок.
– Ты, возможно, меня осудишь – и будешь в полном праве, и все же… понимаешь, после того как твой отец…
Татьяна взяла книгу из ее рук.
– Я надеюсь, ты не собираешься оправдываться передо мной? Это твой дом, твоя мастерская, твоя жизнь, в конце концов…
– Моя любовь, – робко добавила Азовья Врановна. – Ты ведь помнишь, душа моя, живой – это еще и любовь. Не так уж легко найти это волшебное чувство здесь, в каменном царстве.
Татьяна сдержанно выдохнула.
– Любовь – это химия, маменька, в ней не больше волшебства, чем в травлении камня уксусом или аммиаком… Но я рада, что у тебя новое увлечение. Увидимся за обедом.
Азовья Врановна еще раз чмокнула ее в щеку.
– Добро пожаловать домой, Танюша, – сказала она, выскальзывая за дверь.
Стало тихо. Петр полежал, оценивая свое самочувствие. Голова не кружилась, дыхание шло спокойно. В боку жгло, а порой и простреливало, будто там залегла горячая змейка и то и дело покусывала, но было терпимо. Пожалуй, через некоторое время можно попытаться сесть.
– Дайте-ка я проверю вашу рану, – предложила, подходя, Татьяна. Кажется, она совсем не удивилась, заметив, что он не спит. – И снимайте одежду, она пришла в негодность.
Петр оглядел прорванную и закопченную рубашку. Он хотел было заметить, что не имеет при себе смены, но Татьяна уже обратилась к одной из ящерок.
– Почините гостю дорожное платье, будьте любезны, – сказала она сухо.
Девушка, с поклоном приняв у изумленного Петра мундир и рубашку, подошла к стене и мигом исчезла в ней. Слилась с камнем, будто растворилась!
– А вы, – Татьяна обратилась к остальным, – больше не понадобитесь. Благодарю.
Девушки поклонились и сверкающими камушками упали на блюдо.
Петр лежал, все еще впечатленный увиденным, когда Татьяна, вооружившись банкой мази, подошла ближе.
– Ну, что скажете о знакомстве с моей родней? – спросила она, явно давая понять, что притворство Петра ее не обмануло.
Петр приподнялся на подушках и стянул одеяло, давая ей доступ.
– Скажу, что вы сильно отличаетесь мировоззрениями от своих близких.
– На ваше счастье.
– И на этот раз вы правы, – усмехнулся Петр и с шумом втянул воздух, когда Татьяна дернула край присохшей ткани. – Ваша тетя особенно строга.
– Разочарование очерствило ее.
– Разочарование?
Татьяна критически оглядела рану и принялась заново наносить мазь.
– Когда-то, еще в юности, она слишком увлеклась живым. Привела его сюда, отдала все свои богатства, научила тайнам горного искусства, а он все равно предпочел другую.
– Отказ может разбить сердце, это правда, – сказал Петр, стараясь не вдыхать особенно глубоко, чтобы ненароком не позволить стону сорваться. На вопросительный взгляд Татьяны он пояснил: – Я тоже имею несчастье быть брошенным невестой. И хоть пылкой любви между нами не было – только договоренность, – все же ее побег оставил горькое послевкусие. Так что вашу тетю я понимаю.
– Хотите сказать, вы тоже превратили того, кого любили, в каменную глыбу, а соперника выгнали из дома, предварительно вырвав ему язык?
– Нет, нет, ничего подобного, – ужаснулся Петр, содрогаясь. И тут же его осенила догадка: – Стойте, не та ли это ведьма…
– Синюшка? Да, она самая. Вас угораздило потерпеть крушение ровно у ее колодца. – Татьяна затянула повязку и отступила, вытирая руки платком. – Ну, готово. Боль сейчас стихнет.
– Благодарю вас. – Петр скосил глазами на пылающий бок. – Как там?
– Мазурку вам не танцевать еще порядочно, а вот отобедать с нами вполне будете способны.
Петр облегченно кивнул. Он и сам чувствовал, как с каждым вдохом силы приливали и мысли прояснялись.
– Мои друзья, – сказал он и мимолетно подивился, как легко и естественно слетело с губ это слово, – правильно ли я понимаю, что они в безопасности?
– Думаю, да, – подтвердила Татьяна. – Маменька не захочет ссориться с Иверией.
– Прекрасно. Поручение императрицы и вправду срочное, обсудить за обедом будет самым удачным. Если позволите спросить вашего совета… к кому лучше обратиться с разговором?
– Говорите с маменькой, – ответила Татьяна, – тетя не охоча до незнакомцев. А кроме того, матушка хоть и средняя сестра, но в хозяйственных делах у нее здесь главенство.