Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 49)
Зеленое платье в цвет травы, вот что его обмануло – как иначе он мог не заметить огромную каменную фигуру среди кустов крыжовника?
– Нарушаю? – спросил он, подбираясь.
Мысленно он уже исхлестал себя по щекам за самонадеянность и новую оплошность и сейчас прикидывал только цену, которую ему предстоит заплатить за это. Алина Васильевна – не игоша, скинуть такую не получится. Да и открытая рана – не лучший помощник в драке. Успели ли ящерки починить купол аэростата?..
Алина Васильевна смотрела на него в упор тяжелым и совершенно нечитаемым взглядом. И вдруг каменные губы ее растянулись. Только взгляд при этом остался прежним, и выражение показалась зловещим.
– Лебеди, – сказала она и подняла прозрачный мешочек, внутри которого светились кристаллики, похожие на крошки. – Малахия Врановна говорит, и так слишком толсты, а я люблю это дело… – Она бросила пригоршню в озеро, и пока птицы клевали, гладила им искусно вырезанные перья. – Как по-вашему, они живые?
Петр растерялся.
– Что, простите?
Алина Васильевна метнула еще крошек.
– Как вам кажется, есть ли способ отделить живое от неживого?
Петр посмотрел на перепончатые лапки, загребающие прозрачную воду, встопорщившийся слюдяной пух на гнутых шеях и крошечные неподвижные глаза-агаты.
– Не знаю, – бледно отозвался он, порядком сбитый с толку.
Алина Васильевна длинно хрипловато вздохнула.
– Я думала, дело в любви. Но Таня говорит, любовь – это химия, не больше, чем травление камня… Кто прав?.. – Она снова погладила ближайшую птицу и тяжело поднялась. – Берите.
Петр благодарно кивнул, принимая от нее мешочек, и долго смотрел, как она уходила в сторону золотых ворот своими неторопливыми основательными шагами.
Как только зеленое платье скрылось, Петр зашикал на лебедей, расчищая немного места у берега, и кинул в воду заговоренную щепотку.
– Угорь, угорь, покажись, угорь, угорь, сон свой сбрось; посмотри, что я принес: гречку, просо и овес…
Озеро молчало. Роптали недовольные лебеди, позвякивали вишневые кусты, но в остальном было тихо. Вода и не всколыхнулась. Егора здесь нет. Или возможно ли, что его удерживают силой?
Невдалеке раздались шаги, послышались голоса – знакомые и уже почти родные. Улыбаясь, Петр кинул остатки каменных крох прожорливым птицам и поднялся.
– …живучее таракана, – говорил Лонжерон, досадливо звеня шпорами. – Да что с ним сделается?
– И все же не следовало соглашаться на то, чтобы его увезли в отдельной карете, – беспокоилась Лиза. – Кто знает, что с ним, бесчувственным, сделали эти ящерицы.
– Смею напомнить, именно вам была поручена его охрана, – с робкой укоризной произнес Елисей.
– Да как его охранять, если он сам лезет то на нож, то на рога, то на зубы?
– Если бы не его отвага…
– Его безрассудство!
– …если бы не он, мы все остались бы в той избе на развлечение ведьме, – закончил Елисей. – Вы не станете отрицать, Петр Михайлович – человек исключительной смелости. Как он сражался с бесами, как противостоял ведьме! Если мне только представится возможность – я клянусь, я… я последую его примеру!
– Лучше берегите хвост, капитан, – прервал его вдохновленную речь Лонжерон. – И помните, безрассудная смелость идет рука об руку с риском: в Живой России, в том бою, где мы сражались вместе, Волконский был ранен в голову, у бесов – едва не съеден игошей, у ведьмы – сами видели, что случилось. То, что он еще жив, – сказочное везение и защита темляка…
– Вряд ли темляк защитит, если Медная Хозяйка захочет заточить его в камень, – вмешалась Лиза. – Глаза у нее, вы видели? – какие-то… голодные…
Лонжерон раздраженно выдохнул. Прошел несколько шагов молча.
– Я попробую выяснить, что с ним. Но, уверяю вас, если этого героя снова придется вытаскивать из болота, вызволять из пожара или спасать от бесовской погони, я сам застрелю его, не дожидаясь нашей дуэли…
Петр выступил из-за кустов сирени.
– Помнится, давеча вы, Лев Августович, предлагали мне воспользоваться услугами ваших клыков… а теперь грозитесь расправой?
– Петр Михайлович! – воскликнула Лиза, протягивая к нему руки. Елисей, улыбаясь, встал рядом. Глаза его светились.
Петр ощутил, как грудь наполняется искренней детской радостью при виде их обоих.
– Я рад видеть вас в добром здравии, друзья. – Отринув приличия, он обнялся с Елисеем и Лизой. – Тем более что без вас мне грозит смертельная опасность.
– Что такое? Ваша рана столь серьезна? – ужаснулся Елисей.
– Хуже, – улыбнулся Петр. – Меня, кажется, хотят женить.
Глава 17
Хозяйка Медной горы
Угощение и вправду было не из камня. В подземном царстве ели без изысков, но вкусно и по-домашнему. Пахло пирогами и вареньем, в самом центре стола восседал царственный самовар. Вместо свечей на стенах переливались шары резного хрусталя, вместо картин – узоры из мрамора. Из соседней комнаты тянулись ноты Баха, искусно и с душой выводимые на клавикордах.
Петр, наголодавшись за время недавних происшествий, решил не отказываться от предложенных угощений. Забывшись, он с предвкушением взялся за ароматнейший пирог – только чтобы обнаружить, что в нем ни щепотки соли. Не было ее ни в утке, ни в телячьих котлетах, даже огурцы оказались не солеными, а просто натертыми горчицей. Какое разочарование! Петр жевал и только с завистью поглядывал на Елисея и Лизу, которых недостаток соли нисколько не заботил. С другой стороны, лица их так светились, а смущенные взгляды, которыми они перебрасывались, полнились таким счастьем, что, Петр подозревал, еда здесь ни при чем, они сейчас с аппетитом съели бы подошвы ботинок, совершенно этого не заметив.
В стороне, хмурясь над бокалом, сидел Лонжерон. В самом начале вечера он было попробовал заговорить о делах, но Азовья Врановна мягко отказала: «После, после…» Она вообще мало на что обращала внимание, кроме дочери, – задавая вопросы о жизни ее вне дома, отвлекаясь разве что на печенье. Татьяна отвечала односложно, по большей части выдавала скупые возгласы и хмыканья, отказываясь от заботливо подставляемых блюд в пользу хлеба и масла и перенаправляя разносолы Алине Васильевне, сидевшей подле. Хозяйка же, Малахия Врановна, не ела вовсе, то и дело подливая себе чаю и поводя золотой ложечкой по блюдцу прозрачно-крыжовенного варенья. Она терпеливо молчала, пока сестра расспрашивала племянницу, а когда поток вопросов поиссяк, наконец заговорила:
– Ну, и что это за новомодные взгляды на силу, которых ты придерживаешься, позволь тебя спросить?
Татьяна повела в воздухе десертным ножиком.
– Считаю, что полагаться во всем на силу – глупо и непрактично. Сколько мы будем зависеть от живого тепла? Не пора ли смириться с тем, что оно нам не нужно?
Малахия Врановна сощурила на нее свои красивые, мерцающие, словно опалы, глаза.
– То есть… ты отрицаешь силу?
– Отрицаю.
Бах в соседней комнате брякнул фальшивый аккорд и пораженно затих. Лиза и Елисей оторвались от своих игривых гляделок, и даже Лонжерон поднял взгляд от бокала.
Татьяна откинулась на стуле.
– Скажем так, я отрицаю нашу жажду силы. Я только и слышу: «Сила то, сила это, сила-сила-сила…» Стяжательство наше годится сейчас, в моменте, да только момент не будет длиться вечно. Пора смотреть дальше и увидеть, что придет время, когда нам придется научиться выживать без нее.
– Но как же живые? – охнула Азовья Врановна, с изумлением глядя на дочь и в то же время подкладывая ей на тарелку кусок буженины.
– Что с ними?
– Если мы откажемся от тепла, наши миры совершенно разойдутся.
– В конце концов так и будет. В городах нам все сложнее поддерживать связь, это вам любой леший скажет. Скоро придет время, когда последний живой перестанет верить, что, если гром гремит, это Илья-пророк на колеснице едет, и те из нас, кто не успеет к этому приготовиться, останутся нищими.
Малахия Врановна поднялась со стула и принялась вышагивать по комнате.
– Это… это берендеевщина! – воскликнула она.
Петр не смог не вмешаться.
– Вы всерьез считаете, что народная вера может так просто иссякнуть? – встрял он.
– Не только может, но и должна. Наука положит ей конец – это неизбежно.
– Вы слишком высокого мнения о живых. Не могу представить, чтобы самодвижущиеся телеги отучили бы мою мать верить пасьянсу или ужасаться разбитому зеркалу, а наших дворовых – плевать через плечо, отваживая черта.
– Эта вера будет другой, поверхностной, она не будет достаточно питать нас.
Легкость, с которой она говорила это, подействовала на Петра удручающе.
– Пусть даже вы правы, но… как же мы без вас?
Татьяна взглянула на него с удивлением:
– Разве мы вам настолько необходимы? Приносим ли мы вам что-то, кроме несчастья?
– Что ты говоришь! – не выдержала Малахия Врановна. – Мы с твоей матерью видим живых насквозь и воздаем им должное: награждаем тех, кто достоин, и наказываем тех, кто того заслуживает.