Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 43)
Константин встал рядом.
– Кажется, вы правы.
Ягина ворвалась в ущелье, сидя верхом на легкой коляске, запряженной тонконогой соловьиной лошадью, которая прижимала уши и летела с такой прытью, что повозка выплясывала на камнях и то и дело грозила развалиться. На коленях у Ягины восседал Баюн, в ногах трясся раскрытый несессер, и из его нутра то и дело выскакивал черный футляр с огненной вязью.
Позади с гиканьем и проклятьями неслась погоня.
– К мосту! – разобрала Александра призывы Ягины. – Скорее!
– Ваше высочество! – Александра взобралась на спину Делиру.
Константин вскочил в седло следом. Почувствовав двойную тяжесть, Делир немедленно пустился в галоп, да так, что его всадникам пришлось держаться изо всей мочи, тут уж было не до щепетильности.
Вскоре в завесе испарений и отсветах пламени показался мост, и Делир со всего размаху ворвался в пелену печного духа. Александра прижалась к прохладной конской шее и вдруг почувствовала, как над ней нависло тяжелое тело, заставило пригнуться сильнее. Сначала показалось – Константин боится упасть, но когда они ворвались на мост и волосы затрещали от колючего сухого жара, Александра поняла: он ее прикрывает.
Глаза высохли, пришлось зажмуриться. Сквозь рев огненных волн и грохот копыт Александра слышала тяжелый рокот трех огнедышащих глоток.
Глава 14
Лихие земли
Петр подхватил пошатнувшуюся Лизу, осторожно опустил на дно корзины и подложил ей под голову шарф. Прижал к посеревшим губам сбрызнутый водой платок, но лучше ей не стало: щеки ввалились, нижняя челюсть дрожала, лоб блестел от испарины. Она рвано дышала, и звук, исходящий из груди, напоминал щелканье щепок в раскаленной печке. Лонжерон выглядел еще хуже. Он хрипел и цеплялся за края корзины, пытаясь подняться. Глаза его то и дело закатывались, правое колено подгибалось, на клыках выступала розоватая пена.
Петр кинулся к Елисею. Тот, кажется, потерял сознание, но так и не выпустил рычагов, только упал лбом на приборы.
Самое жуткое – смотреть, как их, потусторонних, стремительно убивает противник, который Петру вроде бы и не страшен, и все же с ним не сразиться, не дать отпор, от него для друзей нет защиты.
– Что я могу сделать? – закричал Петр, но ревущий ветер заглушил его слова, и пришлось склониться к самому лисьему уху. – Что мне сделать?
Елисей вздрогнул, приоткрыл покрасневшие глаза, дернул вывалившимся языком.
– Полный… – сказал он еле слышно.
– Что? – отозвался Петр, приподнимая его за плечи. Полный что? Провал? Конец? Ужас? – Что полный?
– …вперед, – выдавил Елисей.
Петр схватился за рычаги. Вспоминая наставления, он выкрутил регулятор горелки на полную мощь. Столб пламени, словно гнев господний, рванул вверх, из последних сил надувая купол, и стремительно, хоть и ненадолго запуская его в самую гущу набухших грозовых туч. Стрелки задергались на циферблатах, словно попавшие в ловушку мыши. На счастье, ветер здесь, в начинающейся буре, оказался пусть и хлестким, но нужным. Он подхватил аэростат и понес его, подобно парусному фрегату, над зловонной землей, давая потусторонним вздохнуть немного легче. Лиза, так и не приходя в себя, застонала, Лонжерон с рычанием поднялся с колена.
– Граница близко… – шепнул Елисей, – если добраться…
Протяжный удар грома заглушил его голос, упали первые капли. Корзину мотнуло, Петра отбросило к бортику. В свете плеснувшей молнии он увидел, как плотные белесые испарения, скрывающие землю, на горизонте становились все прозрачнее, превращаясь в наброшенный саван и наконец прерываясь земляной чернотой, а потом и зеленью густого леса. Граница и правда близко. Всего-то и нужно – добраться до нее на дырявом шаре, с умирающей командой, сражаясь с грозой и бешеным ветром.
Петр подхватил ремни, закрепленные у краев корзины, и привязал Лизу, Елисея и даже Лонжерона, чтобы они не выпали при новом порыве. И вовремя. Корзину принялось крутить, словно на детской карусели, а потом и подбрасывать. Ветер взвыл, рванул края продырявленного купола, вздернул шар выше, в поток стремительного урагана, и послал штопором в сторону. Потоки воды теперь лупили со всех сторон, слева мощным разрядом ослепила молния, а потом снова обрушилась темнота. Петр приготовился, но гром все равно ударил так, что отправил сердце в желудок.
Сколько ветер подобным образом играл с шаром, узнать не было возможным. Чувство времени, высоты, расстояния – все потерялось; они могли лететь обратно к бесам или падать прямиком к смертельным землям, но Петр ничего не мог поделать. Промокший до нитки, оглушенный и обессилевший, он сидел, вцепившись в главный рычаг, выхватывал во вспышках молнии фигуры неподвижных друзей и ждал неизбежного удара о землю.
Внезапно раздался скрежет, словно о корзину заскоблили зубы гигантского капкана. Новая молния осветила верхушки деревьев – совсем близко, ветви тянулись, норовя ухватиться. Аэростат протащило, то и дело цепляя. Спуск выровнялся, замедляясь. Только Петр понадеялся на безопасное приземление, как ветер подхватил и ударил кулаком, кувырнул вперед, вбок и опрокинул. Верх и низ поменялись местами, голову резануло острым, корзину бросило и со всей силы стукнуло о землю. Завалило набок. Петр со стоном перевалился через край. Мокрая трава чавкнула, принимая его тело.
Полыхнула молния, что-то зарокотало совсем близко. Петр поднял голову. На самой границе леса могучий дуб с корявыми черными ветвями полыхал, будто рождественский светильник, испуская с порывами ветра россыпи искр. Запахло отсыревшими дровами и жареным желудем.
Петр с трудом поднялся. Он ощупал затылок – крови не было, разве что набухла шишка, отдаваясь звоном в ушах, словно после взорвавшейся рядом гранаты. Дождь все не стихал, заливал глаза, заполнял сапоги и хлюпал под ногами. Петр обтерся рукавом и заковылял к корзине. Когда он растянул узлы, Лиза, бездыханная, упала ему на руки. Устроив ее на траве, он высвободил остальных и попытался привести в чувство. Тряс их за плечи, поднимал им веки, бил по щекам – ничего. И Елисей, и Лонжерон оставались неподвижными. Петр терялся все больше.
Вокруг не было видно ни домов, ни огней, шум дождя заглушал любые звуки, даже если они и были. Но невозможно же, чтобы в месте, где едва ли не каждое дерево носит эполеты, именно в этом лесу не было бы никого разумного, у кого испросить помощи?
– Есть тут кто-нибудь? – прохрипел он, пошатнувшись. И, едва устояв, крикнул: – Y’a-t-il quelqu’un?
Лес молчал – натужно, будто ему удерживали рот ладонью.
Потеряв надежду, Петр поднял Лизу на руки. Двигаясь почти вслепую, он сделал несколько шагов в сторону леса, как вдруг с громким чавком его нога провалилась по самую кромку сапога в грязь и застряла. Намертво. Да что ж за гиблое место?! Петр едва не взвыл от отчаяния.
Рядом затрещало – оглушительно и предсмертно. Огонь, охвативший дуб, взвился в небо, и дерево с тяжелым стоном развалилось пополам, а в вихре брызнувших искр проявилась черная сгорбленная фигура. Угасающее пламя осветило грубое, сухое, словно вырезанное из пня старушечье лицо, ярко-синие паучки глаз и проваленный беззубый рот. «Ведьма», – безошибочно мелькнуло в мыслях. Но если в Живой России это было бы опасностью, то кто знает, возможно, здесь это означало… спасение?
И все же Петр покрепче прижал к себе Лизу, запоздало досадуя, что не забрал ружье Лонжерона.
– Им нужна помощь, – кивнул он в сторону остальных. – Надышались парами Лихих земель…
Старуха будто не слышала. Подняв с земли палку, она поднесла ее к углям, и навершие загорелось тусклым фонарным светом. Дождь, казалось, обходил стороной и палку, и ту, что держала ее, по крайней мере, ветхое платье выглядело сухим, а огонь не выдыхался.
Обведя мрачным взглядом лежащих на траве, старуха подняла в приглашении костлявую руку.
– Они не могут идти, – объяснил Петр, все еще не решаясь довериться. – А я не донесу всех…
Старуха повторила жест, и оказалось, относился он вовсе не к нему. После ее молчаливого зова лес затрещал, деревья заныли, закачались, откуда-то из-под земли донесся глухой вой. Трава под ногами вспучилась, будто распоротое полотно, на свет показались тугие корни. Словно живые, они зазмеились, роняя комья земли, и мигом опутали Елисея и Лонжерона, а после потянулись и к Лизе. Петр топнул, сдавливая пару самых ретивых сапогом, и они отступили.
Старуха тем временем развернулась и заковыляла в глубь леса. Корни, все еще удерживая свои ноши, двинулись следом. Петр постоял, глядя, как огонек на конце старухиной палки мигает среди черных стволов, и отправился догонять.
Крошечный огонек вел в темноту. Петр шел вслепую, то и дело спотыкаясь о корни. Колючие ветки били по щекам, цеплялись за одежду, но потерять старуху из виду было опасно, и потому он не останавливался, чтобы рассмотреть дорогу.
Наконец вдалеке замелькал свет окна, а вскоре показалась и сама изба – древняя, покосившаяся, с прогнившим крыльцом и заросшей мхом крышей. Одно только было новым: широкая кирпичная труба, из которой валил крупными клубами плотный, дурно пахнущий дым. Что ж она там жгла, от чего даже снаружи перехватывало дыхание? Стоило Петру переступить порог, как у него заслезились глаза и зацарапалось в горле. Он зашелся кашлем, зажмурился, а когда сморгнул слезы, увидел, как на полу бок о бок лежали Елисей и Лонжерон, все еще неподвижные. Петр устроил Лизу на лавку у стены, а сам опустился на доски – обессилевший, одурманенный, в примерзшем мундире и полных воды сапогах.