Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 44)
– Вы… вы… – Он хотел спросить: «Вы поможете им?», но не смог выдавить ни слова, только помутневшим взглядом следил за старухой.
Та открыла заслонку и, с подозрительной прыткостью подбирая крупные поленья, затолкала их в печку. Искры посыпались оттуда, словно из дьявольского пекла, забрызгивая дощатый пол, стол и лавки, но ни одна не занялась. Зато запах теперь стал и вовсе несносным, забил голову мокрой грязью так, что не осталось мыслей. Петр только смотрел, как под потолком что-то невесомо парило, вроде призраков или бестелесных духов.
Сняв с полки дымящийся чугунок, старуха зачерпнула кружкой из него воды, добавила чего-то из нескольких мешочков и протянула. Пить хотелось так, что Петр взял бы и воды из лужи. Он проглотил густое варево залпом, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, и немедленно почувствовал, как отделяется от тела. Последнее, что он услышал, был стук, с которым его голова ударилась об пол.
Глава 15
Ведьминский колодец
Проснулся он от того, что кто-то бесцеремонно бил его сапогом в колено.
– Да просыпайтесь же, – шипел знакомый голос. – Изволили развалиться…
Петр с трудом разлепил веки. Кряхтя, поднялся на локте и осмотрелся. Лучи солнца скупо, с неохотой пробивались в небольшое окно, гроза, кажется, давно стихла. То, что ночью чудилось призраками, теперь оказалось развешанной под потолком одеждой – взрослой и детской, здесь были дамские платья, фраки и сюртуки, даже пара мундиров. Несколько детских сорочек. Пахло в избе лучше, не отвратительно, а даже съедобно, супом и петрушкой. На столе в луже крови лежал обезглавленный заяц. На печке бурлил чугунный чан – такой огромный, что в него можно было затолкать и самого Петра. Пожалуй, даже вместе с Лизой.
Петр дернулся, поднимаясь, но смог только сесть: нога его оказалась прикованной к полу короткой железной цепью. Сердце шарахнулось, в шишку на затылке будто ударили колотушкой, в голове отдалось гулкое эхо.
– Что… где… – начал он, затравленно озираясь.
– Проснулись? – прохрипели рядом. – Обвыкайтесь.
Петр обернулся на голос.
Лонжерон выглядел сносно. Вряд ли к нему можно было применить слово «живой», но, по крайней мере, он уже не валялся трупом на полу, а сидел, привалившись к стене. Мундир висел на нем неопрятно, пуговицы выдраны с мясом, рубашка побурела. Подбородок был по обыкновению вздернут, правда, на этот раз не спесью, а железным ошейником, цепь которого крепилась к кольцу за печкой. От шеи к ключице из нескольких игольчатых ран сочилась кровь.
С другой стороны, также прикованный, лежал Елисей – глаза его были открыты, но смотрели издалека, сквозь туман. Рядом, будто бы в глубоком сне, на недлинной цепи совсем по-лисьи свернулась в клубок Лиза.
Петр зашаркал ногами, пытаясь подняться, загромыхал цепью.
– Что здесь, черт раздери…
– Не призывайте, – перебил Лонжерон. – Только чертей нам здесь не хватало.
– Что это за место? – Петр подергал кольцо в полу, убеждаясь, что так просто не освободиться. – Кто эта старуха?
Лонжерон повернул шею, чтобы ошейник не давил так сильно, но вдруг закашлялся и сплюнул красным.
– Ведьма.
– Зачем мы ей?
– Ну как же. Я буду еще лет сто служить ей источником свежей крови. Оборотней она отдаст за выкуп волколакской артели…
Елисей заморгал, пробуждаясь от его слов, и издал тихий стон. Дотянувшись до Лизы, он сжал ей руку.
Петр засопел, грозно глянул на Лонжерона.
– Что ж вы, уже сдались? – Он обернулся: – Не беспокойтесь, Елисей, я этого не допущу. Я не смогу видеть, как…
– А вы этого и не увидите, – успокоил Лонжерон, кивая в сторону печки.
Петр покосился на булькающий чан.
– Да что же, она и вправду меня…
– Почему нет? Вы для нее ничем не отличаетесь от того зайца. Все эти, – он поднял взгляд на болтавшуюся одежду, – подтвердят вам мои слова.
– Да кто она такая?
– У Лихих земель селятся только те, кому нечего терять, кого за преступления исключают из света. Эта из самых сильных, старой крови, а значит, наиболее опасна.
В углу негромко и все еще не приходя в себя всхлипнула Лиза.
– Что с ней? – забеспокоился Петр.
– Слишком кусалась, и ведьма усыпила ее. – Елисей дотянулся и подложил кончик хвоста Лизе под щеку. – Но это даже к лучшему, от переживаний Лизавета Дмитриевна начала перекидываться, а ей еще ночь нельзя этого делать, чтобы не остаться навсегда зверем. Пусть уж лучше поспит до рассвета, так вернее, даже если после нам грозит суд артели. – Он прижал лапы к морде в очень человеческом жесте и в отчаянии проскулил: – Это я, я во всем виноват, она погибнет из-за меня, моего малодушия… Вот вы, Петр Михайлович, бесстрашный человек, вы бы так не сделали, а я… Отчего, отчего я такой трус?
Петр посмотрел на него с сочувствием и потянулся, грохоча цепью.
– Вы увидели тонущую девушку и спасли ее, несмотря на грозящую вам опасность, – это ли не храбрость? А управлять летающей машиной – разве трус смог бы это сделать? – Он сжал Елисею плечо. – Но знаете, что было бы еще смелее? – Он кивнул на Лизу: – Показаться ей человеком и наконец рассказать о ваших чувствах.
Рыжие с белым кончиком уши вздрогнули, Елисей поднял отчаянный взгляд, но тут же спрятал морду в коленях.
– Я… я не смогу, не осмелюсь… – зашептал он, панически выдыхая.
– Ничего-ничего, – подбодрил Петр. – У вас еще есть время.
– Смею напомнить, что
Петр подполз, потянулся, насколько хватило цепи, и таки поддел указанное кольцо. Крышка подпола приоткрылась, и оттуда брызнул сизый комковатый туман, будто все это время только и ждавший свободы. От неожиданности Петр выпустил кольцо, крышка бахнула, обрубая туманные отростки. От звука очнулся даже Елисей.
– Врата в Живую Россию, – пораженно выдохнул он, отвлекаясь от своих страданий и с уважением глядя на Лонжерона. – Как вы догадались?
– Иначе откуда бы вся эта одежда?
– И все же… разве этот проход не был обезврежен еще при Татищеве?
– Был, да не окончательно. Вот она нашла, открыла и устроилась здесь, заманивая все, что унюхает. Живые сами приходят к ней на расправу.
– Как и мы… – скорбно кивнул Елисей.
– Что ж вы оба нас всех похоронили! – возмутился Петр. – От бесов ушли, от грозы ушли…
– Вы еще на носок ей сядьте и песенку об этом спойте…
– Ну чем она от всех отличается?
– Силой, Волконский, – объяснил Лонжерон. – Никем не ограниченной силой. Смотрите, скольких она сожрала – ведь она все это копит… – Он поморщился, неудачно повернув шею. – Нет, спасения тут не будет. Ни наша магия, ни заступничество императрицы здесь не имеют никакого веса. Темляком вашим тоже не больно навоюете. Мой вам совет, князь: ждите момента, как она освободит вас, чтобы свежевать, и бегите.
– Бежать?! – отозвался Петр, не сдерживая оскорбленного тона.
Лонжерон не обратил на это внимания.
– Откроете крышку колодца и прыгайте домой. Это риск, но все же лучше, чем в кастрюлю.
– Да как вы смеете предлагать такое?
Елисей сел чуть прямее, взялся было за цепь, но так ослабел, что не смог даже толком ее подергать.
– Граф говорит дело, Петр Михайлович. Вам нужно спасаться.
– Нет уж! – рявкнул Петр, глядя на Лонжерона. – Вам, возможно, привычно показывать врагу спину, а я…
– Шаги! – шикнул Елисей, и Петр, сдернув темляк и спрятав его в ладони, рухнул на пол.
Он лег, уложив голову в сгиб локтя, так чтобы выглядеть спящим, но в то же время иметь при надобности полный обзор, и прислушался. На крыльце и в самом деле зашумели, но, на удивление, шаги эти были легкие и молодые, никак не тяжелая поступь вчерашней старухи. Дверь скрипнула, и на пороге показалась вовсе не давешняя ведьма. Вместо нее стояла девушка – с гладким лицом, налитыми губами и густой русой косой. На красивых крепких плечах она несла коромысло, но даже полные ведра не утяжеляли плавных ее движений. Петр на мгновение засомневался, но увидев синие глаза-паучки, уверился, что существо перед ним все то же.
С ловкостью, с какой она вчера подбрасывала в печку поленья, ведьма втащила ведра в избу и без особых усилий опрокинула в чан. Выглядывая незаметно из-под локтя, Петр увидел, как на поясе, обернутом вокруг узкого стана, болталась цепочка с ключами, а подле нее дергались несколько еще живых, привязанных за хвосты крыс. Он ожидал, что грызуны отправятся в чан, но ведьма, проверив готовку, сняла барахтающуюся связку и ловко метнула под бок Лонжерону. Тот гордо отвернулся от подачки. Ведьма не расстроилась. Взгляд ее, настойчивый, осязаемый всем телом, обратился к Петру. Показалось, она вот-вот раскусит, что он проснулся, но нет. Если ведьма что и поняла, то вида не подала и принялась хлопотать у стола.
Неразборчиво ворча себе под нос, она подняла короткий нож – точнее, зазубренную железку, привязанную бечевкой к деревянному обрубку, – и разрезала тушу несчастного зайца на четыре части. Они отправились в булькающее варево прямо с мехом, наполняя избу запахом вареного мяса и мокрой шкуры. Петр, как ни хорохорился, почувствовал при этом, что по спине будто кто-то провел ледяным пальцем, пересчитывая позвонки.
Все с тем же странным полузадушенным бурчанием ведьма подхватила со стола небольшую мутную склянку. Лонжерон, увидев это, подобрался и замер, выжидая. Вот ведьма подошла, вот опустилась на колени – и тут он внезапно рванулся. Громыхнула цепь, раздалось рычание, и Петр впервые увидел его потустороннюю сущность. Это было жутко. На ведьму бросился полуразложившийся труп, каким и положено быть восставшему мертвецу, несколько лет пролежавшему в земле, – с проеденной червями плотью, горящими глазами и чудовищной клыкастой челюстью. Петр едва сдержался, чтобы не отшатнуться, а вот ведьма даже не вздрогнула. Лишь вскинула руку, будто чтобы перекрестить, и из ладони ее со свистом вырвался темный и монолитный, словно каменный, поток силы. Она выстрелила в Лонжерона, пришпилила его к стене, да так, что раздался болезненный костяной хруст. Лонжерон отчаянно противился чужой воле, он скрипел зубами, дергался и плевался, но преодолеть мощь, что удерживала его, был не в силах.