Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 32)
– Не думаю, что вам это будет интересно.
– И отчего ты сделался такой ледяной? В детстве ты вовсе не был букой. Неужели торопишься подстроиться под невесту? Или в самом деле мерзнешь? Но вот же, у нас есть Александр Михайлович, он горячее с каждым часом. Почему бы вам не обняться?
Щеки Александры вспыхнули от подобной шутки. Константин же, очевидно, привычный к колкостям Ягины, не двинул и бровью.
– Увольте.
– Ах да, твое прикосновение для него смерть, я и забыла. Ну хотя бы в перчатке, это же безопаснее? Тоже не желаешь? Тогда… постой, дай же я тебя сама согрею. Александр Михайлович, не одолжите?
Не совсем понимая, что от нее требуется, Александра кивнула и почувствовала прикосновение прохладной ладони.
– Ягина, я прошу вас остановиться. – Голос Константина зазвучал серьезнее. – Я не желаю касаться живого тепла, ни в каком виде.
Не слушая, Ягина потянулась к нему. Он отстранился, хлопнул папкой по колену.
– Перестаньте!
Из-за его плеча оглушительно заклекотал нетопырь. Баюн на это зашипел и закашлялся, топорща хвост. Захлопали крылья, с грохотом опрокинулся несессер – шум они вдвоем подняли нестерпимый.
Карету тряхануло, она остановилась. Лошади захрапели и встали, кот забился под сиденье.
В окно сунулась двууголка.
– Ваше высочество?
Константин торопливо поправил платок на шее.
– Все в порядке, Федор Васильевич. Прикажите двигаться.
Карета дернулась и мерно закачалась. Константин отвернулся, прислонился плечом к обивке, положил руки на закрытую папку. Ягина поглядела на него с беспокойством:
– Коко, ну что ты… Ты все еще винишь себя? Брось, ты был совсем ребенком…
– Умоляю вас оставить меня в покое.
Ягина замолчала, кажется, впервые по-настоящему смутившись.
Через некоторое время серый пейзаж за окошком сменился красноватым: они въехали в ущелье, по обеим сторонам которого поднимались отвесные скалы. Копыта гулко отцокивали по ссохшейся земле, скрип колес эхом отражался от горных стен, камушки барабанной дробью стучали по дну кареты.
Теперь они ехали молча, под мерное урчание Баюна, вновь устроившегося у Ягины на коленях, и шелест бумаги. Александра вглядывалась в морщинистые склоны, покрытые редким кустарником, торчащим, словно зачесанные вперед височки. Мысли ее блуждали, переносясь то в болезненное прошлое, то в неопределенное будущее, и вдруг она поняла, что пишет в голове уже которую страницу в письме брату.
Досадуя на себя, Александра щелкнула пальцем по султану кивера. Неужели опять забылась? Тот мягко кивнул, соглашаясь. Возможно ли навсегда порвать с тем, кто был когда-то дорог?
В детстве она представляла, что от нее к отцу и Пете тянутся прочные нити, и еще одна – тончайшая, исчезающая в неизвестность – ведет к матери. К той, настоящей. Казалось, стоит только потянуть за одну из них, и связь с родным человеком даст о себе знать. Порой, когда ночью становилось страшно, она дергала пальцем воздух, поддевая невидимую нитку, и будто даже слышала тихий звон, как от потревоженного колокольчика, и чувствовала либо отцово теплое спокойствие, либо залихватскую смелость Петра, либо то непонятное, просторно-журчащее чувство, которое всегда приходило, стоило ей подумать о матери. Когда отец умер, нить, ведущая к нему, словно бы полегчала, и все же осталась на месте. Александра трогала ее, лежа ночами в лагере, и слышала в ответ спокойный перелив, ощущала тепло объятия и колючесть усов на щеке. А вот в тот злосчастный день, после ссоры с Петром, случилось другое. Нить лопнула. Ее обрубили слова-топоры: «неродная», «приживалка». Нет, такого не выдержать и канату. Кончик нитки остался болтаться, Александра пыталась пристроить его к Долохову, к другим сослуживцам, но безрезультатно. Связь с ними была иная. Нечто вроде прочной паутинной сети опутывало весь эскадрон, но так как звенья то и дело выпадали, а на их место приходили другие, то люди, кажется, ценили сами нити сильнее, чем тех, кто был ими связан.
С Петром связь ощущалась надежной, нерушимой – возможно ли восстановить подобное? Скажем, Ягина с Константином – воздух между ними едва не звенит, но какое-то прошлое мешает им в этом признаться: вот Ягина перебирает свой несессер и то и дело оборачивается, будто бы желая заговорить, но передумывает в последнюю минуту. А стоит ей отвернуться, как короткий взгляд поверх круглых очков осторожно касается ее затылка. Отчего они скрывают это? Что за кошка пробежала между ними?
Баюн проснулся и зафыркал, цепляя когтями платье Ягины. Его спугнул нетопырь, который, устав висеть вверх ногами, спикировал на сиденье. Их взаимная неприязнь взбудоражила напряженную тишину кареты.
– Нет, так более невозможно, мы словно в могиле, – воскликнула Ягина. – Поверьте, я там бывала – никакого удовольствия. – Она махнула рукой, отгоняя нетопыря от Баюна, раздраженного любопытством крылана. – Александр Михайлович, давайте говорить хотя бы с вами. Спросите меня о чем-нибудь, вам наверняка многое интересно.
Александра подивилась неожиданному вниманию – она уже приготовилась всю дорогу проехать молча, исполняя роль не более значимую, чем саквояж или подушка, – но сейчас не имела духа отказать Ягине. Тем более что вопрос у нее имелся.
– Простите, Ягина Ивановна, – сказала она вполголоса, чтобы не мешать цесаревичу, – позволено ли мне поинтересоваться… Кем вы приходитесь его высочеству?
Ягина внимательно на нее посмотрела.
– Как вам кажется? – спросила она, так же понизив голос.
Александра еще раз оглядела обоих:
– Предположила бы, что между вами родство… ваше общение похоже на общение сестры и брата… – Она посмотрела на то, как Ягина улыбнулась, и спросила: – Это не так?
Ягина облокотилась на спинку, придвигаясь к Константину.
– Слышите, Костя, наш юный друг спрашивает, сестра ли я вам. Что скажете?
Константин нехотя оторвался от бумаг. Он посмотрел на Александру и заговорил терпеливо, словно выполняя каприз избалованного ребенка, которому проще подчиниться:
– Мы выросли вместе, все детство провели друг с другом. Возможно, это дает основания сказать, что мы брат и сестра… разве что не по крови.
– Не по крови? – ахнула Ягина. – А когда вам вздумалось подобрать брошенного матерью нетопыря и мы по очереди кормили его – это для вас уже ничего не значит? – Она повернула запястье, демонстрируя ряд бледных парных точек-шрамов. – Я оскорблена в лучших чувствах. Сколько я страдала!
Константин коротко хмыкнул:
– Раз уж мы меряемся причиненными друг другу детскими травмами, то смею вам напомнить об этом. – Он задрал рукав сюртука, расстегнул пуговицу на манжете и оголил предплечье. Там по белой матовой коже спиралью вился темный след, начинавшийся у запястья и уходивший под одежду. – Посылая меня снять с сосны ваше мяукающее чудовище, вы забыли упомянуть, что сосна живая и весьма недовольная…
– Однако тебе удалось с ней договориться!
– На мое счастье, она понимала по-немецки и тоже оказалась поклонницей Канта…
Они посмотрели друг на друга. Внешне между ними ничего не изменилось, Ягина глядела все так же с насмешкой, а Константин – с серьезностью, но Александра чувствовала, как между ними засверкала тонкая золотая нитка. Внутри немедленно потеплело.
– Ну а вы что же, – обратилась к ней Ягина, – один в семье?
– Нет, с братом, – ответила Александра. – И мы, признаться, тоже вечно всех спасали. Летом жили в деревне, там подбирали и брошенных ежей, и трехлапого лиса, и филина со сломанным крылом. Позже, правда, это увидела маменька и разогнала всех, утверждая, что от зверья одна грязь и болезни, а маленькому князю и вовсе не пристало с этим возиться… – Она кивнула на нетопыря: – Кажется, в Потусторонней России к подобным увлечениям относятся не столь строго?
– Мы были воспитаны гран-мама, – объяснила Ягина, – а она не чаяла в нас души и попустительствовала любым проказам. Видите ли, в этом и есть преимущество иметь матерей, которые либо сбегают от своего дитя…
– Матушка не сбежала, – резко поправил Константин, – ее одурманили…
– …либо считают само рождение оного дитя пятном на репутации и всячески противятся общению…
– Главнокомандующая не считает ваше рождение пятном, Ягина, – заметил Константин.
– Главнокомандующая? – не удержалась Александра. – Та самая?
Ягина усмехнулась. Бровь ее, та, что с кисточкой рыси, вздернулась. И Александра вспомнила, что, кажется, у Марьи Моровны была именно такая. А еще вспомнилась трость с круглым набалдашником – разве Главнокомандующая не прихрамывала едва заметно на левую ногу?
– Мне кажется, семейное сходство очевидно, – сказала Ягина. – Право, иногда думаешь, возможно, лучше и вовсе не знать своей матери, чем… – Она сделала неопределенный жест.
– Я не знаю своей настоящей матери, – мягко сказала Александра, – и поверьте, это не лучшая из судеб.
Они замолчали, каждый в своих мыслях. Константин вернулся к бумагам, Ягина гладила кота. Александра попробовала почесать ему за ухом, но он не позволил.
Однообразные виды за окном не сменялись, так же тянулись красноватые горы, дорога становилась все уже и все круче забирала то вправо, то влево. Карета и ее охрана ползли мухами, увязая в душном горячем воздухе, словно в меде. Александра почувствовала, как рубашка прилипла к лопаткам. Отчаянно захотелось расстегнуть ворот.