Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 30)
– Благодарю, ваше высочество.
Константин взял со стола небольшую папку с голубым корешком, перевязал золотым шнуром с вензелем и спрятал под жилетом.
– Мы вот-вот отправляемся, готовьтесь.
– Отправляемся? – Александра не сразу вспомнила, что ей предстоит сделать.
– Моя свадьба, – объяснил Константин. – Отец решил, что кроме гвардейцев мне не помешает живая охрана. Он не сказал вам?
Вчерашний разговор с Кощеем подступил, словно тошнота, Александру замутило. О чем они говорили? Она помнила сальный шепот, помнила холодные лягушачьи руки, помнила, что он потребовал что-то сделать – но что? Мысли разбегались, будто жуки из-под разворошенных листьев. Императрица! Ей непременно нужно встретить императрицу, и непременно в этом мундире. А что дальше? Чем дольше Александра думала, тем теснее становился ворот. Пуговицы сдавили. А мгновением позже в груди, в месте раны, о которой она почти забыла, прокрутилось железное мельничное колесо. Оно выдавило вскрик и согнуло пополам.
– Вам плохо? – поспешно спросил Константин.
Его лицо показалось совсем близко, обеспокоенные глаза, серые с зеленым краем.
– Ягина… – выдавила Александра. – Нельзя ли… у Ягины Ивановны… мазь…
Константин вскочил и немедля вышел.
Александра повалилась на пол, задыхаясь. Становилось хуже. Будто в грудь ее, сделанную из мрамора, ударили молотком, и теперь разбитое место расходилось трещинами, грозя развалиться на куски. В голове потемнело, глаза перестали видеть, она плыла в плотной черной реке, то и дело зацепляясь плотью за камни. В ушах стояло надрывное стрекотание нетопыря, но откуда-то вдруг его перебил крик петуха, неуместный, иномирный, он пугал и притягивал, от него хотелось выпрыгнуть из кожи.
Бахнула дверь, отчеканили шаги. Александра едва слышала и смутно сознавала, как к ней приблизились, как над ней склонились. Едва пальцы коснулись мундира, она мгновенно опомнилась. Ухватилась за ворот.
– Я сам… – прохрипела она, хоть язык ощущался мертвым, – я сам.
– Да… да, конечно… – сказал Константин, отступая.
В руку Александре ткнулась плоская железная банка. Мазь внутри оказалась другой: более густой, темной и совсем не так пахла – не ладаном, а медом. Приоткрыв доломан и поддернув рубашку, Александра втерла щедрую горсть в больное место – и облегчение пришло в ту же минуту. Голова прояснилась, будто с молока сняли пенку.
– Мазь из личных запасов его величества, – объяснил Константин. – Должна помочь, а не просто снять боль. Отец сказал, чтобы вы взяли с собой остатки, в пути может понадобиться.
При упоминании Кощея Александра остановилась, сомневаясь, но мысли стали слишком четки, а дыхание чисто, чтобы отказываться, и она сунула баночку в карман.
– Если вам лучше, мы можем отправляться, – сказал Константин, щелкая застежками чемодана.
– Ваше высочество, позволено ли мне будет получить мою саблю? – спросила Александра, поднимаясь.
– Боюсь, это невозможно, – ответил Константин. Он подошел к насесту и протянул руку, позволяя нетопырю перебраться на рукав. – К тому же здесь ваше оружие не имеет никакой силы.
– Но как тогда предполагается, я должен охранять вас? – удивилась Александра. И тут же сама догадалась: – Ах, я буду для вас источником тепла.
Константин окинул ее прищуренным взглядом.
– Можете быть покойны, я не собираюсь трогать вас и пальцем, мое прикосновение убьет вас, – сказал он холодно. – А насчет вашей сабли я распорядился – она будет устроена в багаже.
От одной мысли, что скелетные руки коснутся отцовского подарка, Александру передернуло. Однако вслух она сказала:
– Благодарю вас, ваше высочество.
Заметив на столе кувшин, она наполнила фляжку и прицепила на пояс – без воды она так и не научилась обходиться. Другие гусары подтрунивали, считая, что там что-то покрепче, но насмешки были лучше мучительной жажды.
Переступив порог, она проследовала за Константином по пустынным коридорам на улицу, в промозглое туманное утро. Мимо с поклонами шмыгали лакеи, важно кивали камердинеры, шуршали платьями камеристки. Дворец медленно просыпался.
Царская походная карета, черная с серебристыми знаками, запряженная шестеркой огненных лошадей, ждала их у выхода с главного двора. Вокруг скучал конвой скелетных гвардейцев в черных мундирах и высоких бараньих шапках, они негромко переговаривались, поддевая друг друга локтями и клацая в смехе зубами, а при виде цесаревича вытянулись и отдали честь. Их главный, полусгнивший мертвец в генеральской двууголке и с золотыми эполетами, чеканно поклонился.
– Позволено ли мне будет ехать верхом? – спросила Александра, разглядывая блестящие черные гривы и вздрагивающие шеи огненной шестерки.
– Вам не справиться с мертвым жеребцом, – ответил Константин.
– Я гусар, вся моя жизнь в седле! – возразила Александра. – Я справлюсь!
– Его величество распорядился – вы поедете в карете.
Александра опустила голову, нечего было и думать спорить. Но слушая нетерпеливое фырканье и перестук копыт, она с горем вспомнила доброго верного Делира – и то, что его больше никогда не будет с ней рядом. И ведь ей даже не удалось его оплакать!
Делир! Преданный друг! С детства загоревшись ездить верхом, Александра то и дело сбегала от няньки, чтобы отнести самому молодому и буйному жеребцу в отцовской конюшне кусочек яблока или сахар. Когда он стал подпускать ее, тыкаться мордой и прихватывать губами волосы на макушке, она гладила и вычесывала его черные с золотым отливом бока, а после принялась тайком выводить из стойла ночами. Изыскав чурбан или пень, забиралась на спину, и они отправлялись гулять по лесу, наслаждаясь свободой. Как-то во время одной из таких прогулок их подкараулила стая волков. Делир рванул так, что Александра еле удержалась, вцепившись в горячую шею. Уйти от погони они ушли, но вернуться домой смогли лишь под утро, и все вскрылось. Маменька ужасно разозлилась. Заперев Александру, она требовала, чтобы папа́ продал Делира – но было поздно, конь уже никому не давался.
Папенька же, увидев успехи Александры, сам взялся за ее уроки, и вскоре она управлялась с огромным конем не хуже, чем Петр со своим аргамаком, и даже частенько побеждала, если они устраивали скачки. Умница Делир почти не нуждался в командах – знал, когда ехать быстрее или остановиться, сам находил дорогу, без него Александра никогда не решилась бы сбежать из дома. Верный товарищ! По ее просьбе он без роптаний покинул родное стойло, встал в строй, ходил с эскадроном в атаку – и так же без роптаний погиб, в последний свой миг заслонив хозяйку от гранаты. А ведь если бы не она, прекрасный конь все еще жил бы спокойно на конюшне, ел овес и гулял на клеверном поле…
– Корнет!
Александра опустила голову ниже и обтерла подбородок, где слезы намочили ремешок кивера. Все так же глядя себе под ноги, она вышла вслед за Константином и направилась к карете.
Провожающих было немного. Пара лакеев подвязывала багаж к крыше кареты. Несколько пожилых, по виду давно мертвых старушек в кружевных чепчиках, кутаясь в шали, прикрывали глаза платками и шептали: «Соколик наш…» Константин поцеловал каждой дряблую сизую руку, впрочем, без улыбки, и направился к карете.
– Constantine! – раздалось вдруг из коридора.
Константин обернулся. Навстречу ему выбежала бледная девочка лет восьми, в домашнем платье и туфельках. Темные локоны, накрученные на костяные бигуди, так и подпрыгивали вокруг ее худого лица. Следом, шипя взволнованное «ваше высочество!», семенила чопорная мадам, все пытаясь поймать свою воспитанницу в протянутые рукава редингота.
Выбежав на порог, девочка замерла и потупилась, будто внезапно осознав, сколько глаз смотрят на их встречу. Взгляд Константина немедленно потеплел.
– Кати, – сказал он и, подойдя к ней, опустился на колено. – Тебе не следовало приходить…
Поджимая губы, девочка стояла, позволяя мадам натягивать на нее верхнюю одежду, и молчала.
– Ты не пришел попрощаться, – сказала она, когда их, наконец, оставили вдвоем.
– Я не хотел будить тебя, – мягко ответил Константин.
Они постояли еще. Позади беспокойная лошадь всхрапнула и ударила копытом, железным звуком высекая искры.
– До свидания, Кати, береги себя.
– Останься…
– Не могу, волшебная моя девочка, но я обещаю писать…
– Я приказываю тебе остаться.
– Кати…
– Я приказываю!
– Кати, не надо…
Девочка вздернула голову, выставила кулачок и вдруг ударила его по щеке. Не в шутку, а с внезапной и необъяснимой остервенелостью. Она тут же замахнулась снова, но на этот раз Константин успел закрыться ладонью, сделав это терпеливо и даже привычно, с тихим и каким-то смиренным: «Кати, не надо…» Вряд ли она расслышала. Глаза у девочки загорелись, изо рта вырвался всхлип, она ударила снова, уже другой рукой. «Я приказываю, ты слышишь? Приказываю!» – зашлась она теперь уже в совершенном крике, молотя руками, куда дотягивалась. Голова ее дергалась, косточки летели с разметавшихся локонов.
Свидетели этой сцены затихли, словно механические птички в замершей музыкальной шкатулке, и старательно отводили неловкие взгляды. Кто-то глухо закашлял.
– Мадам Жеводан, – выдавил Константин, удерживая сестру, чтобы уберечь лицо.