Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 28)
– Значит, по рукам?
– По рукам, князь. Забирай душонку. Как только вылетит за мои земли – свободна.
Она протянула ладонь с маленькими поросячьими пальцами, перевитыми у основания золотыми перстнями, и поманила Петра, как ребенок, требующий игрушку.
Петр задержал дыхание, готовясь, но бесовская хватка все равно проморозила до костей, прострелила ледяным гвоздем от руки до сердца. В груди потяжелело, будто легкие набили камнями, колени подогнулись. Стало невыносимо, и Петр подался было назад, но Анна Анчутовна вдруг поднялась на ноги, нависая теперь, придавливая тушей, и захрипела в самое ухо. Обеспокоенный Лонжерон сделал было шаг ближе, но Макар преградил ему путь.
Петр с трудом держался. Глаза высохли, язык пристал к небу. Анна Анчутовна над ним довольно урчала и ненасытно трогала – руки, плечи, сжимала так, что хрустели мышцы и трескалась кожа.
Едва ворочая языком, Петр все подбадривал:
– Еще… еще бери…
Анна Анчутовна зарычала. Ухватила затылок, вцепилась в лицо, сминая щеки, наконец стиснула шею – и немедленно разразилась тонким болезненным визгом. Оттолкнула, неуклюже рухнула в кресло, с ужасом глядя на выжженные до черноты полосы на ладонях.
Петр пошатнулся и едва не упал.
– Уговор был – пока сами не остановитесь, – сказал он, сжимая все еще огненный темляк и чувствуя, как от одного этого прикосновения возвращаются силы. – Все честно.
– Паскуда! – все еще выла Анна Анчутовна. – Сучий хвост! Да я тебя…
Петр поймал взгляд Лонжерона и кивнул на дверь. Тот, мгновенно ожив, толкнул Макара в бок, выставляя в коридор, и захлопнул дверь. Подскочившая Вася подперла ее стулом.
Сдернув с шеи темляк, Петр склонился к Анне Анчутовне.
– Что с Егором? – сказал он под грохот ударов, сотрясающих двери.
– Изрублю… – заскрежетала зубами Анна Анчутовна, – отдам на корм свиньям…
– Это уже потом, – кивнул Петр, сдувая холодный пот с кончика носа. – А сначала расскажете про Егора, иначе познакомитесь с этим ближе.
Анна Анчутовна несколько раз гулко фыркнула. Отпрянула, когда Петр сунул темляк едва не в ноздри.
– Был! Был здесь малец, – заговорила она сбивчиво. – Вечор объявился… угрем, в пруду у меня. На берег не лез, хотел прошмыгнуть, но охрана… охрана пригласила его в дом, и я… я… – Налитые глазки забегали.
– Говорите! – потребовал Петр, подставляя огненную тесемку так близко, что запахло паленым свиным волосом.
– Угощала я его здесь, в этой самой приемной, – захрипела Анна Анчутовна, – и комнату тоже дала, и охрану поставила.
– Где великий князь сейчас? – напряженно спросил Лонжерон.
По лицу его было ясно, что он, как и Петр, прекрасно представляет, как именно охрана приглашала Егора и какие покои были предоставлены ему на ночь.
Анна Анчутовна дернулась.
– Откуда ж мне знать… гостеприимством моим пресветлый князь побрезговал. До восхода солнца его и след простыл… охрана говорит, приметили у северной границы…
– Врете! – рыкнул Петр.
– Клянусь! Хвостом и рогами клянусь! – заверила Анна Анчутовна и вытянула из кармана блестящую цепочку. – Убег, только это и оставил…
Лонжерон глянул с недоверием:
– Это еще что?
– Ошейник Мушки, – объяснил Петр.
Лонжерон бросил на него быстрый взгляд.
– Север… это на Урал, он отправился к Малахитнице в Медную гору…
Дверь грохнула, и верхняя ее часть взорвалась щепками, оттуда показался толстый волосатый кулак. Василиса завизжала.
– Теперь не уйдешь, – прохрипела Анна Анчутовна. – Всю душу вытяну…
Не слушая угроз, Петр хлестнул ее темляком и бросился прочь.
– В окно!
Лонжерон уже распахивал створки.
– Скорее, скорее, – торопил он, хотя все трое и без его указки понимали, что дело пахнет неважно.
Первым вниз сиганула сосредоточенная Василиса, дальше выбрался Лонжерон. Петр бросился последним. Он уже был наполовину на воле, уже перекинул ногу через подоконник, когда вдруг понял, что не может вдохнуть. Шею обожгло, стиснуло треххвостым кнутом, в глазах полыхнуло алым. Тело дернуло назад. Петр попробовал ухватиться за игральный стол, но рука скользнула по зеленому сукну, и он шлепнулся на пол, утягивая за собой скатерть. Голова затрещала, как арбуз, брошенный на землю.
Мир почернел, сузился до крошечного кружочка, какой бывает, если подышать зимой на заиндевевшее окно. И в этом просвете Петр увидел бараньи рога и перекошенную от ярости рожу. Кнут стянулся на горле сильнее, заскрипела крученая кожа, Петр открыл рот, силясь вдохнуть. Темляк на груди горел, но был совершенно бесполезен. Макар шагнул над ним, закрывая свет, и замахнулся то ли ножом, то ли саблей, сверкнуло лезвие. Петр в отчаянии стиснул пустой кулак – и вдруг понял, что все еще сжимает зеленую скатерть. Щедрым движением он махнул сукном, скрывая жуткую морду, и как следует дернул. Макар ругнулся, выпустил кнут, слепо заскоблил руками, но ткань крепко зацепилась за рога.
Петр сбросил ослабевший кнут, ринулся к окну и перебросил тело через подоконник. Рухнул вниз. Упал больно, на колючки, но рев в комнате придал силы. В темноте он не нашел дороги, рванул напролом к ясно-золотому пятну горелки, побежал через сад, ломая кусты и распугивая павлинов. Обдирая штаны об очередную изгородь, он поднял голову и с ужасом увидел, что пятно света поднимается в воздух. Улетают! Без него! Он оглянулся – со стороны дома к нему неслись разъяренные бесы.
Глотая бьющее в горло сердце, Петр бросился наперерез. Он окликнул Елисея, махнул рукой и услышал, как ему что-то кричали с шара, но никак не мог разобрать, все перекрывал приближающийся топот.
Корзина теперь была над самой головой, оттуда снова закричали. Петр с надеждой глянул вверх – и увидел тянувшийся по воздуху кончик веревки.
– Не уйдешь! – завыли совсем рядом.
Петр подпрыгнул. Промахнулся. Подпрыгнул еще раз. Теперь удалось ухватиться, но веревка скользнула и вырвалась, полоснув по ладони до красного ожога. Корзина пролетела, поднимаясь, унося веревку следом.
Петр бросился вдогонку. Сзади защелкало. Сначала показалось – кнут, но нет – мимо свистнула пуля и выбила сноп щепок из ближайшего ствола.
– Скорее! – завопили истошно сверху, и Петр понял, что это его последняя возможность.
Не выпуская веревку из вида, он подпрыгнул, вкладывая в движение все тело. Рванулся на пределе силы, ухватился за махровый конец и провернул ладонь, оборачивая кулак толстой петлей. Из корзины раздались радостные возгласы: «Тяните, граф, тяните!» Веревка дрогнула, поплыла вверх, отрывая Петра от земли. Но не успел он выдохнуть, как сзади раздался рык. Ногу дернули и обхватили. Веревка затрещала, натягиваясь под двойным весом. Ах ты, бесовская морда!
Петр лягнул свободной пяткой, ударил каблуком между рогов, но это не помогло. Тогда он выпрямил носок, будто в танце. Сапог дрогнул, скользнул, и тут же стало легче. Послышался скулеж и глухой удар. Веревка дернулась, и Петр взмыл в воздух.
– Ш-ш-ш… бах! – громыхнуло снизу. Мимо, целясь в шар, с хищным шипением пролетел картечный снаряд. – Буф-ф-ф! – Он взорвался вдали, обдав лишь волной нестерпимого жара и осев солью на губах. Картечь прорешетила воздух, но, кажется, не достигла цели.
Забыв на мгновение даже о боли от веревки, Петр глянул вниз. Там, в свете ночников, виднелась пушка-единорог и суетящиеся вокруг нее бесы. С этой высоты они казались жуками – разозленными жуками, способными продырявить гигантский купол одним ударом. Очередной бес уже подносил пальник к трубке, как вдруг сверху, из корзины, раздался ружейный выстрел, и бес упал, выронив пальник. Не было сомнений, чья меткость спасала им жизни – меткость человека, с которым Петр условился вскорости стреляться.
Шар поднялся выше, пушка выстрелила еще и еще, два снаряда разорвались над головой, но третий бухнул уже под ногами. Здесь, на морозной облачной высоте, бесы не имели силы. Петр уткнулся лбом в плечо и принялся хватать обожженным горлом хрусткий утренний воздух. Ветер обдул щеки и взбодрил изможденное тело. За далеким лесом торжественно разливалось золото солнца.
Веревка снова поползла вверх. Двигалась неровно и перетягивала руку так, что казалось, вот-вот вырвет кости, и все же это было лучше, чем сломанная шея, так что Петр держался. Теперь он уже слышал, как из корзины сдержанно переругивались: «Да как же вы тянете, вы его сбросите!» – «Как еще мне его тянуть? Он весит, как кобыла…» – «Но тянете-то вы не кобылу, граф, нежнее!»
Наконец над головой распахнулась дверца. Петр подтянулся, вцепившись в края корзины, но замерзшие пальцы соскользнули, и он бы рухнул – да только Лонжерон в последний момент ухватил его за ворот. Там же темляк! Удивительно, но кисточка не жгла, Лонжерон ее, кажется, и вовсе не заметил. Втянув Петра внутрь, он отдернул руку и принялся сворачивать кольцами впопыхах втянутый якорь.
Петр сделал неровный шаг и рухнул на лавку.
– Простите, князь, – заторопился Елисей, отрывая извиняющийся взгляд от приборов, – я бы непременно дождался, но они выкатили пушку…
– Полно… вам… – сказал Петр, задыхаясь, – полно.
– Где вы были? – бросил хмуро Лонжерон.
– Меня пригласили посидеть на дорожку. – Петр поправил воротник на наливающейся синяками шее и с трудом поднялся.
Лонжерон изучил его резким взглядом, а потом вытянул из-за пазухи фляжку. Оттуда же, подцепленная ею, выпала игральная карта. Петр поднял ее и покачал головой.