Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 27)
– Душу мне! – выла она, сотрясаясь всем телом и, очевидно, причиняя этим себе еще больше страданий. – Душу-у-у!
Души брызнули в стороны, кто-то бросился к двери, но бесы похватали их и потащили к хозяйке.
Макар указал Петру на дверь.
– Тетушке нехорошо, – сказал он тоном, которым обычно заканчивают споры.
– Наш договор…
– После, после. – Макарыч ткнул сложенным вдвое кнутом в спину и вытолкал гостей в коридор.
Двери закрылись. Внутри продолжали выть и причитать, что-то гулко упало.
Лонжерон оглянулся.
– Стойте здесь, я проверю, не нашлось ли перо, – сказал он и отправился дальше по коридору.
Петр намеревался остановить его и потребовать объяснений, как вдруг замер. В стороне, в темной комнатке напротив, вспыхнуло солнце. Длилась вспышка не дольше мгновения, но Петр заметил и, кажется, узнал. Убедившись, что никто не смотрит, он принялся пятиться, пока не вошел в тесное помещение вроде чулана или кладовой. Ступая почти бесшумно, он прикрыл дверь. Остановился. Подождал, чтобы свет повторился, и не ошибся. Загорелось так ясно, что осветило комнатку, крошечное круглое окошко, улицу, лес, пруд и уходящие за горизонт горы. За последующей темнотой раздались гневный шепот и хихиканье, глухой треск, словно кому-то влепили подзатыльник, и сдавленное ойканье.
Петр стал осторожно пробираться на звук.
– Убери, балда, сейчас найдут!
– Да я одним глазком…
Вот оно, за комодом, там и копошились.
– Чего вцепился, отдай ты!
– Ага, как тырить, так «Васька, подь сюды», а как смотреть на чудо – так «отдай ты»?
Задержав дыхание, Петр бесшумно приблизился к укрытию, запустил руку – и ухватил оттопыренное ухо. Оттуда взвизгнули, дернулись, даже пнули, но Петр хорошо ухватился. Затопотали, удаляясь, лапти, хлопнула дверь, пропищало обиженное: «Митяй!», но Митяя уже и след простыл. А Петр, ухватив другой рукой за ворот, вытянул свою добычу на свет божий.
На вид преступнику оказалось лет пять, не больше. Бойкие глаза-голубики глядели с упрямыми слезами, а подбородок воинственно выпирал.
– Пусти, барин, пусти! – хныкал воришка, выворачиваясь.
Петр выпустил ухо, попробовал поймать руку, но паренек оказался хуже куницы, кувырнулся и кинулся к двери, только рубаха раздулась на спине. Но так резво он бежал, что толстый черный платок, спрятанный за пазухой, вывалился по дороге на пол и развернулся…
Комната озарилась ярче, чем в самый солнечный день, даже глаза заслезились. Перо светило, но пламени не давало, значит, не было надобности переживать за пожар. Забыв о преследовании, Петр не мог оторваться от этой красоты. Словно завороженный, он приблизился и сел на корточки, прикрываясь ладонью. Когда глаза привыкли, он разглядел тончайшие, едва подрагивающие золотые пушинки, усыпанные искрами, словно росой, и черное переливающееся пятно у самого верха – словно чей-то обсидиановый глаз глядел из самой середины солнца.
– Ахти мне, – засопели восторженно рядом – это оказался маленький вор. Не убежал, а присел, не удержавшись, рядом и тоже разглядывал светящееся чудо.
– Красиво? – усмехнулся Петр.
– Век бы смотрела… – протянул Васька завороженно. И вдруг ойкнул.
На этот раз Петр успел ухватить беглеца за рукав и смог рассмотреть внимательнее.
– Девчонка, что ли? Да ты не бойся, я тебя не трону.
То, что воришке удавалось сходить за пацаненка, было не удивительно: волосы под горшок, одет в портки и худую рубаху, а лицо такое чумазое, что мог бы притвориться и бесенком.
Петр прищурился:
– Василиса, значит…
Девочка кивнула, насупившись. Петр разжал пальцы, отпуская ее рукав.
– Зачем же ты, Василиса, так одеваешься?
Вася поерзала, глянула на двери, но не убежала.
– С девок дерут сильнее, – сказала она. – Бесы говорят, с баб можно больше тепла выжать, мы привыкшие.
– А ты что?
– А я что? Мне мое тепло нужнее.
В упрямом колючем взгляде Петр вдруг увидел Сашку. Он даже сморгнул, развевая морок. Нет, не Сашка, но вызова в этих глазах было не меньше.
Правда, хватило упрямства ненадолго. Тут же замешавшись, девочка попросила:
– Ты только, барин, не выдавай меня.
– Не выдам, – пообещал Петр. – Родители-то твои где?
– Я сирота, – ответила Василиса.
И снова в твердости голоса и непоколебимости сведенных бровей Петр узнал сестру.
Петр вздохнул и поднялся.
– А ну, бери перо и беги на двор, Василиса, и отдай лису-оборотню, пусть забирает.
Подобрав платком тонкий черенок, Василиса побежала, но у дверей игровой ее перехватили.
– Ты, значит, перо спер? – рявкнул высунувшийся Макар.
– Кто там? – раздался утробный голос Анны Анчутовны. – Перо отнеси оборотню, а вора подавай сюда.
– Не надо, барин, не надо! – заверещала Василиса. – Отпусти, я не буду!
В голосе звучало столько отчаяния, что Петр не смог сдержаться. Внутри зажглось, как если бы они тащили Сашку. Он ворвался в комнату, в проходе столкнувшись с Лонжероном.
– Отпустите мальчика! – сказал он, скрывая волнение.
Анна Анчутовна внутри сидела, развалившись, в кресле, и выглядела полной жизни. Щеки ее вновь раскраснелись, лоб лоснился.
– Тащи его сюда, вот где у меня эта шельма…
Василиса взбрыкнула и попыталась вывернуться, но Макар ухватил ее за волосы на макушке и вручил Анне Анчутовне.
– Отпустите, – еще ровнее повторил Петр. – Вреда нет, перо вернули.
– Да знал бы ты этого щенка, князь. – Анна Анчутовна схватила Василису за ворот и потянула ближе. – Бесполезная душонка, искры на один пшик.
Она сжала хватку, и Василиса забилась в ней воробушком.
– Отдайте мальчика мне! – не выдержал Петр. И, решившись, добавил: – Я заплачу.
Анна Анчутовна остановилась.
– Зачем он тебе сдался?
– Это мое дело, – отрезал Петр. – Я расплачусь теплом. Вы же хотели – берите.
– Вы сошли с ума? – шикнул Лонжерон. – Немедленно прекратите донкихотствовать! Вы вернули перо, можете считать себя героем, довольно!
Но Петр не слушал.
– Берите столько, сколько сможете, – сказал он, протягивая ладонь. – Пока сами не остановитесь.
Анна Анчутовна кровожадно всхрапнула и оттолкнула Василису.
– Вот это дело, – сказала она, делая знак, чтобы Макар подкатил ее ближе. – Вот это я понимаю…