Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 24)

– Ты потерялась? – окликнул Петр, вглядываясь в подернутый туманом силуэт.

Ребенок ничего не ответил, только ступил ближе и снова замер, вода вокруг худенького тельца не колыхнулась. Петр хмуро подождал. Ничего больше не произошло, и все же влажный холодок как поселился в затылке, так и не таял. Возможно, и в самом деле не следовало одному отходить от аэростата, лучше было подождать Елисея, но благодаря крепостным уж слишком все тут показалось знакомым, слишком привычным. Да и подумаешь, ребенок в воде. Не упырь же.

Поведя для уверенности плечами, Петр снова начал заговор:

– Угорь, угорь, покажись, угорь, угорь, сон свой сбрось…

Его перебил хруст – будто разломились кости. Ребенок стоял теперь еще ближе и смотрел мутными болотными глазами. Молчал, но вот снова хрустнул. Петр глянул, и кожа у него на загривке собралась, словно кто ухватил щепотью. Головка ребенка запрокинулась назад, словно отрубленная, в шее распахнулась пасть, и оттуда, мелькнув сквозь зубы, вывалился толстый раздвоенный язык. Бес, или хуже, Петр о таких никогда не слышал.

Он отпрянул. Успел только сжать шкатулку в кулаке, как услышал плеск. Пахнуло тиной, окатило брызгами, ударил запах подгнившей рыбы. В грудь ткнулось что-то тяжелое, как полено, оно повалило на землю и вгрызлось в плечо. Мундир вспороло, словно капканом. Петр сбросил с себя скользкую тушку, подскочил, попятился, но она тут же прыгнула снова, теперь сзади, цапая шею. Совсем рядом лязгнули зубы.

– Чтоб тебя! – крикнул Петр в сердцах.

Ноги разъехались на мокрой траве. Он сбросил с себя тварь, крутанулся, намереваясь бежать к аэростату, но правый сапог пригвоздило к земле, придавило, словно камнем, и Петр запнулся, от неожиданности повалился. Колено провалилось в холодную глинистую топь. Существо, словно паук, взобралось сзади по мундиру и немедленно обвило голову. Вцепилось зубами в ворот. Петр закинул руки, пытаясь ухватить, но пальцы елозили по гладкой коже, по голому рыбьему черепу, костлявым плечам и никак не могли зацепиться.

Огромная тень бросилась к ним, раздался рык, блеснули зубы, и тяжесть вмиг исчезла. Получилось встать и, пошатываясь, отступить от поля боя – и увидеть, как там, визжа, хрипя и кусаясь, катались две сцепившиеся тени: чудовищный ребенок и клыкастая девушка в светлом платье. Петр не отрывал взгляда, но мало что разбирал в мельтешении. Слышал только грызню и хруст, а потом вдруг оглушающий скулеж. Тени замерли. Лиза стояла на четвереньках, прижимая тварь к земле, и неотвратимо сжимала челюсти на шее. С растянувшихся губ капало кровью, а лицо все больше покрывалось шерстью. Казалось, еще немного – и она окончательно перекинется. Но ведь Елисей предупреждал, что это обернется для нее вечным заключением в звериное тело!

– Лизавета Дмитриевна… Лиза! – крикнул Петр, стараясь не показывать волнения. Он выставил вперед руку, но подойти не решался. – Вспомните прошлую жизнь, отца и сестру… Вспомните бал…

Лиза не откликалась, только сильнее рычала. Вот руки хрустнули, выдвигая суставы, вот уши поднялись на макушку… Понимая, что время истекает, Петр продекламировал:

– «Граф Берг, страдая от лишая и тем графиню потешая, на бале станцевал мазурку, изображая…»

Лиза вздрогнула. Горящие глаза перевелись на него, зубы разомкнулись. Лиза моргнула, будто просыпаясь, и отступила. Тварь с обиженным визгом юркнула в воду. Петр едва успел увидеть в скупом лунном свете гладкое, как у червя, тощее тело.

– Лизавета Дмитриевна! – Он бросился на помощь. Лиза, уже полностью возвратившая человеческий облик, выпрямилась и смущенно стряхнула траву с отчаянно испорченного подола.

– Зачем же вы пошли за мной? – попенял ей Петр.

– Я не простила бы себе, если бы с вами случилось несчастье.

Позади них зашумели шаги, раздался лай, фырканье и тяжелое дыхание.

– А ну отойди оттуда, окаянный, не то зашибу! – крикнули сзади. Один из охранников наставил на Петра ружье.

– Оставь, – сказал, спешно приближаясь, Лонжерон. – Не видишь, князь заблудился. – Повернувшись к огромному бородатому бесу в грубом сюртуке и серой фуражке, он твердо повторил: – Князь заблудился и великодушно просит у ее сиятельства прощения.

Бес угрюмо сплюнул сквозь выпирающие бивни и заткнул левую ладонь за пояс, откуда торчал толстенный треххвостый кнут.

– Ну вот княжне это и расскажешь, – проговорил он густым бычьим басом.

Елисей между тем подбежал к Лизе, схватил за руки и пристально вгляделся в глаза. «Не беспокойтесь, Елисей Тимофеевич», – она приняла от него носовой платок и вытерла губы.

Лонжерон бросил на Петра убийственный взгляд.

– Что там произошло? – прошипел он вполголоса.

– Вы мне скажите, – перешел в наступление Петр. – Какая-то тварь кинулась на меня совершенно бесцеремонно…

– Низший бес, игоша, – объяснил Елисей. – Такие получаются из некрещеных младенцев. Их часто ставят охраной.

Лонжерон глянул еще свирепее, ноздри его раздулись от гнева.

– Зачем вы полезли в пруд?

Петр не видел причин скрывать свои планы.

– Хотел попробовать вызвать Егора.

– Без разрешения на то хозяйки? Вы в своем уме, забыли, где находитесь? Вам не пришло в голову, что у пруда будет стража? Если бы не Лизавета Дмитриевна, тварь перегрызла бы вам шею – и поделом! – а мы потеряли бы единственную надежду на успех нашего дела.

Петр внутри кипятился, но старался не показать возмущения, не желая уподобляться едва сохранявшему самообладание французу.

– У меня могло получиться…

– Но не получилось! И теперь нам придется оправдываться перед бесовкой, а она и так не слишком расположена. – Он ненадолго замолчал, сжимая кулаки, но тут же снова завелся: – Подумать только – оторвать бесов от ужина этой глупейшей, безрассудной выходкой… – Он блеснул налившимися кровью глазами. – Я указал вам сидеть в аэростате, вам не понравилось? Захотелось славы? Вам же в любой битве неймется бежать впереди со знаменем, пусть даже это подставит остальных. Ну что, нагеройствовались? Только помните, здесь за такое медальки не раздают!

– Извольте прекратить, – вспыхнул Петр. Он тем сильнее негодовал, чем более осознавал, какую и в самом деле совершил глупость. – Кто позволил вам отчитывать меня в подобном тоне!

Лонжерон побелел, заговорил сбивчиво на русском, грассируя и путая ударение:

– Как еще мне разговаривать с вами, коли вы ведете себя… comme un enfant… как мальчишка! Не слушаетесь! Мне следовало бы поставить вас на горох!

– Я не потерплю подобного оскорбления, – побагровел Петр, шагая ближе.

– Пистолеты в корзине, – ответил тем же тоном Лонжерон, едва не сталкиваясь с ним лбом.

– Господа! – жалостливо встрял Елисей. – Граф, князь, опомнитесь! Как же его высочество… миссия…

Лонжерон свирепо выдохнул и протянул ладонь.

– После спасения светлейшего князя – я в вашем распоряжении.

Петр крепко сжал ее.

– Договорились.

Внутреннюю сторону запястья обожгло, словно туда прижали раскаленное клеймо. Петр вздернул манжету – там, на вспухшей коже, проступила свежая отметка: алый перечеркнутый круг.

– Это еще что? – возмутился он.

– Это знак, что рано или поздно, живыми или мертвыми, нам с вами предстоит драться. – Развернувшись, Лонжерон зашагал обратно к парадному входу.

Следуя за ним, Петр втаптывал траву сапогами, и та послушно принимала его досаду. Елисей нагнал его.

– Граф слишком строг, – шепнул он, заглядывая в лицо, – не принимайте его слова к сердцу.

Теплый лисий взгляд – ободряющий, словно Петр был ребенком, нуждавшимся в утешении матери после заслуженного выговора отца, только усилил раздражение.

– Я не намерен терпеть его указы, так что к черту вашего графа…

– Не вызывайте, – испуганно озираясь, взмолился Елисей. – Если сказать слишком настойчиво, черти и в самом деле услышат. Нам от них почти ничего, досада не больше комариной, а вот вам, как и всем живым в округе, придется несладко.

Петр едва ли слушал.

– Если бы мне удалось вызвать Егора, мы прямо сейчас могли бы уже лететь…

Он осекся и застыл, в неверии глядя на лужайку. Рядом замер Елисей. Прямо перед ними на земле раскинулась сморщенная тряпка аэростата, а за ней валялась опрокинутая корзина. Горелка, распахнутая, разворошенная, укоризненно темнела пустым нутром.

– Увели! – взвыл Елисей, в ужасе хватаясь за щеки.

– Сперли, – хохотнул бес и сдвинул назад между рогов серую фуражку.

Петр чувствовал, как горячий стыд заполняет горло.

Лонжерон развернулся к нему.

– Вы… вы… – зарычал он, но не смог подобрать нужного слова и зашагал к дому. – Идемте теперь.

Петр нехотя отправился следом.

Глава 10

Живые души

Главная лестница провела по длинному тусклому коридору, освещенному лишь в тех местах, где на стенах красовались портреты бесов в одеждах античных богов, римских императоров и древних правителей. Больше других Петру запомнилась картина, на которой рогатый бес в монаршей шапке принимал в тронном зале русского царя, по всей видимости, Иоанна Грозного. Хотелось рассмотреть подробнее, где это они и что за бумагу подписывают, но Лонжерон махнул не задерживаться, и на этот раз Петр решил не перечить.

Бес привел их в просторную гостиную, обитую темным деревом и увешанную трофейными головами. Петр всмотрелся, но ни одного животного не узнал. Странные существа – медведи со свиными рылами, олени с волчьими мордами, острозубые лохматые кабаны – пялились со стен стеклянными глазами и разевали голодные рты. Их кровожадности вторила и остальная мебель. Все здесь, каждый толстый стул со звериными ногами, каждый ларь с расписной пастью, каждый ненасытный шкаф и многоротый комод, все кричало: «Еще, еще! Дай мне насытиться!» и только и ждало, чтобы заглотить зазевавшегося гостя в свою утробу. Стало ясно, что здесь лучше не зевать. Петр уверился в этом еще сильнее, разглядев жавшиеся по углам бледные, все до одной седые мертвые души.