Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 23)
Лонжерон отнял от лица трубу, посмотрел прямо на Петра:
– При мне штабс-капитан Благоденский поставил на кон сотню своих крепостных. И проиграл. А когда унтер-офицер Орлов сказал, что ему нужны только рабочие руки, согласился отослать мужиков и баб без детей, отобрав до последнего младенца. Не лгите себе, Петр Михайлович. На дворе девятнадцатый век, а в вашем доме – да-да, в
Жар бросился к щекам Петра. Он знал, что нет никакой нужды оправдываться перед заносчивым кровососом, но почему-то сейчас хотелось доказать свою правоту именно и прежде всего перед ним.
– Пишутся проекты… Аракчеев, Мордвинов… Государь планирует послабления…
– Послабления? – фыркнул Лонжерон. – Ежели гангрена разрослась на всю руку, поздно отрубать палец, князь.
– Что же вы предлагаете?
– Что тут предлагать? Отпустить, и дело с концом.
– Вздор! – вспылил Петр. – Вы не знаете, о чем говорите. К чему приведет это ваше «отпустить»? Разве это просто? Отпустить с землей – этого не позволят помещики, с чего им раздавать свои владения… Отпустить без земли – так мужики умрут с голоду. А самое главное, что будет, если завтра лишить крестьян барской заботы? Сейчас барин кормит их, дает им землю и работу, следит, чтобы никто не промотался, а отпусти их – что будет? Вы не знаете, русский мужик – он же как дитя, не обладает умением о себе позаботиться. Станет или бунтовать, или сразу сопьется! Так что пока не будет разработан документ, для него же лучше оставаться под присмотром.
– Ах, так вот какая мысль помогает вам спокойно спать ночами… Помяните мое слово, князь, если вы не дадите свободу вашим крестьянам, они придут и заберут ее сами – и вам будет уже не до постели.
При этих словах Петр еще более разгорячился.
– Да кем вы себя воображаете? Дидро? Он, кажется, тоже тыкал Екатерине, что ей следует отменить крепостное право, да уехал ни с чем, потому что его теоретические меморандумы были не применимы на реальном государстве.
– Дидро бывал в России единожды и ничего не видел, кроме императрицы, – невозмутимо ответил Лонжерон. – А я прожил пять лет рядом с вами и вашими мужиками, прежде чем умереть за вас в Аустерлице. Да и то, что случается с государством, когда терпение народа переполнено, я тоже видел своими глазами. Мой отец возглавлял один из полков французской гвардии, и тринадцатого июля его голову пронесли надетой на пику, от Бастилии до самого Марсового поля.
С этими словами он снял с пояса фляжку и сделал большой глоток. Губы его испачкались красным. Петр смотрел, как солнце залило бледное лицо и хищно отстрельнуло от пуговицы. Какое-то тревожное, гнилостное чувство закопошилось в желудке, и на сей раз виной тому не был страх высоты или внезапный рывок корзины.
– Разве вам не требуется прятаться от солнца? – раздраженно спросил он.
Лонжерон еще раз мрачно отпил из фляжки.
– Не в Потусторонней России.
Под самый вечер на горизонте показалась огромная усадьба, скорее похожая на дворец времен Екатерины. В центре стоял старый, но основательный дом с парадной лестницей, колоннами, террасой, людскими избами вкруг и ухоженными, словно причесанными гребенкой, полями. Справа обеденным блюдом блестел пруд. В вечернем свете все это выглядело умильной пасторалью с пейзажных полотен, но когда аэростат подплыл ближе, совсем стемнело: дом почернел, зажегся окнами и смотрелся теперь погостом, перемигивавшимся свечными сигналами.
– Опускайте, капитан, – скомандовал Лонжерон, откладывая зрительную трубу. – И постарайтесь сделать так, чтобы выглядело, будто мы падаем.
Пшикнул, закрываясь, клапан горелки, просипел, становясь все тоньше, поток огня, зашумел высвобождающийся воздух. Елисей подкинул в горелку смоченную тряпку, и теперь из верхнего отверстия валил густой грязноватый дым, который легко сходил за поломку. Шар принялся стремительно опускаться. Вот корзина поравнялась с крышей, вот задела боком листву древнего дуба, а вот наконец плавно опустилась на лужайке перед домом, распугивая важно прогуливавшихся павлинов.
Навстречу им ринулись три фигуры в ливреях и панталонах, и в темноте Петр не сразу различил, что ноги охраны заканчивались не сапогами, а копытами.
– Посланник от императрицы, – строго предупредил их Лонжерон. – Отправляйтесь доложить. И помогите привязать шар, чего стоите?
Охрана стояла, в растерянности дергая влажными носами с вывернутыми ноздрями, переводя блестящие глаза с верхушки шара на Лонжерона и обратно, а Петр во все глаза разглядывал витые бараньи рога, мохнатые, увешанные золотыми кольцами уши и откровенно разбойничьи рожи с торчащими клыками. Не слишком-то они походили на княжьих лакеев, скорее на тех, кто с рогатиной поджидает в лесу богатые кареты.
Наконец главный рявкнул на самого мелкого, и тот, хрюкнув, бросился к дому.
Тем временем Елисей бросил наружу якорь, и оставшиеся бесы зацепили его за брусья тяжелых железных ворот. Оставив горелку выпускать достаточно жара, чтобы шар не сдулся, Елисей открыл дверцу в корзине и, вытянувшись, отрапортовал:
– Все готово, можно спускаться.
Теперь из домов понемногу выглядывали любопытные. Смертельно бледные мужики с лохматыми бородами, иссушенные женщины в платках и большеротые, с тонкими шеями, дети. Они стояли, настороженные, и тыкали пальцами в ярко-солнечную нитку света, вившуюся из горелки. Кое-кто из самых смелых дергал канат и якорь, пока главный бес не замахнулся кнутом.
– Это и есть души? – спросил Петр вполголоса. – Я ожидал, что они… нематериальные.
– В Живой России так и было бы, – пояснил Елисей. – Здесь же они вполне осязаемы, а значит, применимы к работе. Но главное, в них остается искра живого тепла – она-то Анне Анчутовне и нужна.
Лонжерон привычным жестом проверил, легко ли вынимается шпага.
– Идемте, капитан, – сказал он Елисею, выходя наружу.
– Возможно, я могла бы оказаться полезной? – подала голос Лиза.
– Бесы совершенно безразличны к человеческому обаянию, – строго сказал Лонжерон. – Вам будет лучше подождать в корзине.
Когда Петр ступил следом, он поднял руку.
– Вы тоже останьтесь. Не хватало, чтобы бесы почувствовали живое мясо. Ждите, пока я не поговорю с бесовкой, а когда все будет готово, я подам знак, и вы придете со шкатулкой.
Повелительный тон и резкий жест были возмутительны, Петр не намеревался подчиняться.
– Позволю себе напомнить, что распоряжением императрицы вы назначены мне сопровождением, а не наоборот.
– И как ваше сопровождение я приказываю вам остаться – для сохранения вашей жизни. Анна Анчутовна не пропустит случая втянуть вас в игру, а это смертельно опасно. – Видя, что Петр недоволен подобным раскладом, он сказал с нажимом: – Оставайтесь – и позаботьтесь о безопасности машины. Мало ли как поспешно нам придется ретироваться. – Он с подозрением оглянулся на дворовых и кивнул охраннику-бесу: – Разгони их, чтобы не болтались.
Тот немедленно оживился.
– Ну чего встали, окаянные, – прикрикнул он на людей и хищно щелкнул кнутом. – Дел нет – так я живо придумаю. Пошли, пошли!
Народ начал нехотя расходиться, детвора бросилась врассыпную и попряталась за деревья. Только двое тощих стариков с жидкими бороденками, стоявшие ближе всего к воротам, не сдвинулись с места. «Вишь ты, – сказал один другому, – какой пузырь! Что ты думаешь, долетит тот пузырь, если б случилось, до Медной горы или не долетит?» – «Долетит», – отвечал другой. «А в Мертвое царство-то, я думаю, не долетит?» – «Не долетит», – отвечал другой. После их кряхтения все снова затихло.
Петр нехотя вернулся в корзину, но не нашел спокойствия. Слушаться француза? Нет уж. Тем более когда до пруда рукой подать. Так зачем разводить пустые разговоры, если возможно вызвать Егора без того, чтобы лебезить перед свиными рылами?
Дождавшись, чтобы люди и бесы разошлись, он решительно взялся за дверцу корзины.
– Куда вы, Петр Михайлович? – спросила Лиза.
– Хочу кое-что проверить.
– Могу я помочь вам?
Петр снова умилился ее рвению.
– Для вас будет лучше остаться. – Он ступил на землю. – К тому же граф дал мне приказ обеспечить вашу безопасность.
– Ваш приказ был обеспечить безопасность машины, а не мою, – улыбнулась Лиза.
– И все же я не простил бы себе, если бы с вами произошло несчастье, милая моя Лизавета Дмитриевна. Ждите меня здесь, я скоро.
Пруд, что он заметил еще с высоты, располагался слева, недалеко от дома, и Петр осторожно направился туда по хрустящей дорожке, вдоль аллеи из тутовых деревьев. Тутовники высились по обеим сторонам, скрипя и чуть покачиваясь, и в густой гуашевой темноте напоминали болтавшихся на невидимой веревке висельников. Охраны не было видно, только квохтали, с важным видом разбегаясь с дороги, проклятые павлины.
У самого пруда Петр остановился и прислушался. В траве стрекотало, шептало и утробно, грубо квакало. Петр опустился на колено и достал шкатулку.
– Угорь, угорь, покажись, – начал он и вдруг замолчал: осока зашуршала. Можно было бы подумать, это ветер, однако больше ни одна травинка не сдвинулась. Рыба? Лягушка?
Присмотревшись, Петр различил небольшую фигуру: в воде по пояс стоял ребенок. Лицом к нему или спиной – в темноте не разобрать, но ни рогов, ни клыков видно не было. Одна из мертвых душ? Только зачем она ночью забралась в пруд? Не поздно ли для купания?