Дарья Раскина – Мир и потусторонняя война (страница 5)
– Ловко, – оценил Егор. – Что же до соли, разве вы ее не боитесь?
Катерина улыбнулась. Удивительное дело, даже ее улыбка смотрела уголками не вверх, как обычно бывает, а вниз. И все же это была именно улыбка – и самая очаровательная. И именно сейчас, в этом милом выражении, проявилось, насколько Катерина нечасто показывает себя настоящую посторонним. Егор явственно представил, каково ей, маленькой одинокой девочке в шумном шебутном лицее.
Тем удивительнее была ее теперешняя отвага.
– Разумеется, боюсь, – сказала она негромко. – Но если вы запасетесь водой, я смогу восстанавливаться быстрее. Я верю, вместе у нас получится перейти границу, Егор Никифорович.
В груди загорелось и начало бурлить, будто там закипал большой медный самовар. Сердце забилось с упоительном восторгом. На лицо вылезла улыбка.
Егор натянул Марусины перчатки и протянул руку для пожатия.
– Тогда перейдем на «ты». И да, зови меня Водолопом.
– Водолоп? – охнула Катерина. – Это как-то… неудобно.
– Коли мы отправляемся на дело от лица союза, то должны действовать в соответствии с его уставом.
– В таком случае, я готова, – сказала Катерина со всей серьезностью и пожала ему руку. Повторила прозвище, словно пробуя его на вкус, и лицо ее приобрело выражение решимости.
Егор одобрительно кивнул.
– Отлично, тогда дело за малым.
– За чем же?
Он глянул с хитрецой.
– Выбрать прозвище и тебе.
– Мне?
– Ну как же, ведь прозвище есть у каждого члена союза «Нечистой силы».
Глаза Катерины распахнулись.
– Я… Ох! Позвольте… позволь подумать… – От избытка чувств она несколько раз переступила с ноги на ногу, издавая восторженное «скры-скры» по паркету. – Могу ли я выбрать прозвище, данное когда-то братом?
– Что это за прозвище?
Катерина перебрала пальцами фуражку.
– В детстве меня называли Кати, но вот Костю как-то в очередной раз лишили ужина за противные папеньке высказывания, и лакею было приказано отдать мне его порцию мороженого. А я дождалась, пока все разойдутся, и потихоньку отнесла брату. Он спросил, почему я не съела. Я и ответила, что поедание чужого мороженого не может быть оправдано никоим, даже самым тяжким проступком. На что он сказал, что я только что сформулировала основной принцип кантовского категорического императива и заслужила впредь в его честь вместо Кати называться… Кантик.
– Кантик! Это премило! – хохотнул Егор, вспоминая похожие мотивы, заставившие его отнести пирожок заключенному в карцер Вильгельму. А еще мимолетно отмечая про себя, что вот ведь, оказывается, бывают и полезные философии, не только пустые заумствования. – Мы говорили с Константином, когда он перебрался во дворец. Я показал ему вид с крыши, а он долго рассказывал о том, что победа, полученная насилием…
– …превращается в преступление? – закончила за него Катерина. – Он часто цитирует Руссо, это правда.
Они встретились многозначительными взглядами.
– Тебе повезло иметь такого брата, Кантик, – усмехнулся Егор.
Улыбка Катерины погрустнела.
– Давно уж он не прозывал меня так. Чем более теплел ко мне папенька, тем сильнее он отдалялся… – она прижала фуражку к груди. – Вот я и подумала, возможно, теперь Кантик снова пригодится?
Егор решил умолчать о том, что прозвище обычно выбиралось членами союза, и ободряюще кивнул.
– Разумеется, – он достал конфекту в золотой обертке и протянул новой соратнице.
Удивительно, но теперь в ее присутствии Егор не чувствовал ни холода, ни мурашек, наоборот, от взгляда серых глаз и опрокинутой улыбки становилось теплее. Он потянулся было взять ее за руку, но не успел.
– Вот вы где, Катерина! – раздалось грозно неподалеку. Высокая сухая фигура мадам Жеводан расползлась по стене громадной чудовищной тенью, нависла над ними, словно пытаясь проглотить.
Катерина ступила ближе. Егор склонил навстречу ухо.
– Я подам тебе знак во время бала, мы пойдем моим тайным путем, по карнизам, я научу. Готовься! – Сунув конфету в рот, она надела фуражку и обернулась к гувернантке. – Иду, мадам!
Даже когда они скрылись из коридора, Егор чувствовал ее непривычный горьковато-сладкий запах. Словно калиновое варенье.
Балы Егор любил страстно. Запах кельнской воды, жасминовых духов и ананасного мороженого, тугой шорох вееров и перезвон шпор, грохот музыки и трепетность тончайшего шелка перчатки в ладони – все это приводило в восторг, в трепет от жабр до самых пяток. Танцевать для его человеческой формы было так же приятно, как для водяной – плавать. Лицейские балы, разумеется, не шли ни в какое сравнение с императорскими, и все же радости приносили не меньше. Даже сейчас, зная, что посреди самого веселья придется скрыться, он не мог сдержать радостного предвкушения.
Ураганом он ворвался в комнату с табличкой «№ 13. Егоръ Половодовъ». Запершись, вывернулся из сюртука, выдернулся из рубашки, выпрыгнул из штанов и бросил все ворохом на скверно заправленную кровать. Вздрогнув от свежести воздуха, по мнению начальства воспитывавшей в лицеистах твердость воли, он зачерпнул воды в рукомойнике – батюшки, ледяная! – сбрызнул лицо и шею, растер как следует кусачим полотенцем, пока кожа не загорелась.
Улыбнувшись краснощекому, по-щенячьи взъерошенному отражению в тускловатом зеркале, он прыгнул к комоду и откинул тяжелую крышку. Та грохнулась о стену, являя свету выцарапанную в углу надпись:
Из глубины железного чудовища он извлек все свежее и сверкающее, пусть из-за ненадлежащего хранения и порядком мятое: белую рубашку, небесно-голубой жилет и грозовой мундир с обшлагами и золотой петлицей на красном стоячем воротнике. Угрем ввинтившись во все это праздничное великолепие, он торопливо пропрыгал то на одной ноге, то на другой, вдеваясь в начищенные ботфорты.
Готово!
Осталось всего одно дело. Из ящика бюро он выхватил крошечную бутылочку «парфюм де ивер» и брызнул на шею. Хотел освежить морозом только воротник, но в суматохе пара капель попала на жабры. Зажглось нестерпимо, до слезного кашля, впрочем, настроения не испортило, напротив, добавило азарта.
Уже взявшись за щеколду, он вдруг кое-что вспомнил: одним прыжком вернулся к кровати, выдернул из-под подушки томик «Потустороннего Декамерона», бросил в комод, присовокупил туда же злосчастного «Крампуса» и захлопнул крышку. «Храни!» – прикрикнул он на кальсонное заклинание.
За стеной что-то звякнуло, Егор замер. Чуть постоял в нерешительности, а потом приложил ухо к обоям. Судя по звукам, Жаба в своей комнате тоже спешно собирался: топал каблуками, шумел водой, хлопал крышкой комода.
Егор оглядел разделяющую их стену – даже не стену, а перегородку: как и во всех ученических комнатах, она не доходила до потолка, оставляя широкий зазор, через который можно было переговариваться, перебрасываться записками, а в случае особо важной проделки и вовсе перебираться друг другу в гости. Эх, не будь они в размолвке, Егор без сомнений сделал бы сейчас условленный знак, особым пятикратным постукиванием «тук, тук-тук-тук, тук», и сейчас же услышал бы в ответ его повторение, означавшее: «Я здесь, дружище, я тебя слышу». Сколько ночей после подобного перестука они усаживались у тонкой стенки и шептались: Егор читал новые стихи, а Вильгельм диктовал ответы в алгебраических задачках…
Только сейчас из-за стены не доносилось и намека на тайный знак. Шмяк-шурх-дзынь. Никакого перестука. Егор послушал, занес было руку – и опустил.
А потом и вовсе вышел из комнаты.
Рекреационная зала царского лицея сверкала праздничным убранством: по стенам вились еловые гирлянды, на колоннах блестели золотые и красные ленты, даже бюстам древних философов и поэтов надели торжественные венки. По балконам горели щиты с вензелями каждого царства: череп Мертвого, лилия Болотного, белка с орехами-изумрудами Лесной империи, ящерица Медной горы, бесовский черт, волколакский медведь, вурдалачья чаша крови и прочие. Свет великанской хрустальной люстры, подаренной на открытие лицея само́й императрицей, отражался в начищенном до зеркальности паркете, в расписанных инеевыми узорами окнах и на носках ученических ботфортов. Воздух наполнялся ароматами сахарных пряников, горячего шоколада и резковатой канифоли.
Как в таком торжестве оставаться безучастным!
Взволнованно сглатывая под жестким стоячим воротником, Егор теребил хрусткие манжеты и слушал, как зал гудит голосами лицеистов и учителей. Нет, перед тем как рискнуть всем, танцы просто необходимы! Все тайны мира подождут. Да и раз Катерины пока не видно, отчего не насладиться? Решительно шагнув в оглушительный свет величественной люстры, он осмотрелся в поисках свободной партии.
Первой его пригласила Мария Анчутова, смешливая, но весьма неуклюжая наследница бесовского княжества, которая и веселила его, и оттаптывала ему копытами ноги. После он танцевал с Павой Виевной, наследницей восточных земель, девицей с такими ресницами, что Егор каждый раз дивился, как ей удается держать глаза открытыми. Увлекшись весельем и забывшись, он уже ступил было в сторону Галины, чтобы пригласить на польку – но тут же опомнился и торопливо вернулся.
А там в центр круга вышел сам директор и основатель Потустороннего лицея, Дуб Алексеевич. Музыка немедленно смолкла, танцующие пары остановились.