Дарья Раскина – Мир и потусторонняя война (страница 3)
– Золотые слова нашего будущего императора, – хохотнула Маруся. – Такой и будет твоя речь на короновании? «Вот мой нос, вот мои жабры»?
– До императорства мне еще как до Буяна, – сказал Егор, привычно передергиваясь от мысли о престоле. – Ma tante, слава Берендею, жива и здорова, так что мне все еще можно писать эпиграммы и подсыпать соль инспектору в кофий.
– Умение мыслить логически и в этом не помешает, – хмыкнул Вильгельм. – Ладно, шут с ним с Крампусом, – продолжил он, явно стараясь увести тему ради спасения Егора. – Теперь говори, про какой подвал ты все твердишь и что тебе там нужно.
Маневр ему не удался: Галина заподозрила неладное.
– Пусть сперва скажет мнение по поводу книги, – велела она, прищурив до щелок змеиные глазки. Снова сделалась решительно похожей на тетку: именно так Хозяйка смотрела на плененных ею живых мастеров, приказывая оживлять камень. Душа от этого взгляда трепыхалась в страхе. «Месье Мочены-панталоны» тому подтверждение.
Только сейчас Егор уже не пугливый малек, и, несмотря ни на какие помолвки, повиноваться не обязан.
– Ну не дочитал я твоего Крампуса! – сказал он с вызовом. – Не дочитал! Не до этого было.
– Не до этого? – ахнула Галина. – Что может быть важнее будущего отечества и нашей силы?!
Вильгельм примирительно выставил ладонь.
– Подожди, Галька, не кипятись. Дай ему объясниться.
– И то правда, – кивнула Маруся. – Водолоп даже конфе мту не доел – случиться должно было что-то поистине невообразимое.
Убежденная веским доводом, Галина дернула подбородком.
– Ну что там у тебя, выкладывай.
От их поддержки Егор воодушевился. Наконец он дождался, можно рассказать то, что поважнее зерцал или импульсов. В груди вспыхнула горячая благодарность Лицею: где бы еще ему пришлось найти столько друзей? Товарищей, близких по разумению мира и любви к авантюрам? «Дружба крепкая, как дуб, что не сломать» – вот что значилось на гербе Лицея – и не зря. Егор не сомневался: отказа в важном деле не будет.
– Ну вот что, – он вскочил, крутанул стул на ножке и сел как пристало. – Пиявка нашел мой блокнот, а там на него строчки.
Все оживились:
– Что за строчки?
Выслушав эпиграмму, Вильгельм хохотнул: «Неплохо», но Егор только отмахнулся: гордость за удачную подколку давно увяла.
– И что на это Пиявка? – спросила Галина.
– Вызвал на дуэль, – Егор дернул плечами. – Сегодня после праздника в полночь. Пойдешь в секунданты?
– Разумеется, – не задумавшись, ответила Галина. – А дальше?
– Дальше… – Егор замялся. – Я был без перчаток, и он сказал… сказал… что в нашей семье никто не чурается пачкать руки.
– О чем это он? – нахмурилась Маруся.
Галина все поняла мгновенно.
– О «ночи, когда императрица сняла перчатки».
За столом стало тихо, все опустили глаза. Егор обвел друзей торопливым взглядом.
– Вы же знаете, что это все вздор! Тетушка никогда не стала бы…
– Мы знаем, – спокойно сказала Галина, внезапно озабоченная тем, чтобы все страницы Крампуса лежали ровно.
– Мы знаем, – повторил Вильгельм, поворачивая на мизинце фамильный перстень с изображением листа кувшинки.
– Мы знаем, – отозвалась Маруся, доставая колоду предсказательных карт и принимаясь тасовать из одной руки в другую.
– Ну и вот, – кивнул Егор облегченно. – Я и хочу, чтобы остальные узнали.
– Как же ты собрался этого добиться? – спросил Вильгельм.
– Расспросив того, кто был в той спальне той ночью, – сказал Егор веско и поглядел на Марусю.
Галина снова первая поняла ход его мыслей.
– Старый князь Троебуров? Ты с ума сошел! – воскликнула она.
– Но он был там, он знает правду!
– Grand-père?[2] – охнула Маруся. – Да ведь он впал в детство – видит призраков прошлого и говорит только с ними.
– А его трансформации! – подтвердила Галина. – Бестия говорила, они теперь и вовсе непредсказуемы. Ты знаешь ли, как опасен растревоженный тридцатипудовый медведь? Нет, нет, это форменное сумасшествие.
Маруся тем временем уложила колоду и вытянула карту. Выпал Солнечный круг. Ничего хорошего это не предвещало.
– Подумаешь, карты, – как можно беззаботнее сказал Егор. – Ты как-то вынула ворона и утверждала, что это к страху, а оказалось всего-то – Кощей прислал свою Катерину.
– Да разве Катерина эта – не страх? – жалобно возразила Маруся. – Каждый раз как ее увижу, так у меня гусиная кожа. И эта ее саблезубая мадам… Постоянно рыщет глазами, дышит за плечом. Не удивлюсь, если она кощеевская шпионка.
Маруся передернула плечами, и Егор почувствовал, как его самого под воротником вроде как холодно ущипнули.
– На этот раз все будет по-другому, – сказал он уверенно.
– Как же ты думаешь добраться до Медвежьего дома?
Что ж, пришла пора сознаваться. Да, это и было самой опасной частью Егорова замысла, и тут он больше всего боялся потерять их поддержку.
– Через подвал, – веско сказал он.
– Да что это за подвал? – воскликнул в растерянности Вильгельм. – Я никогда ни о чем подобном не слышал.
– Я слышала, – сказала Галина, кусая губы. – В подвале Лицея, за охранными заклинаниями и соляным порогом есть переходные врата, способные открыться в любые другие – если хватит силы правильно пожелать. – Она строго глянула на Егора. – И ты решил без разрешения спуститься в тайное крыло, взломать заговоры и попробовать попасть к заставе около Придорожного камня?
– Там до Медвежьего дома рукой подать, – подтвердил Егор.
– Да ведь эти врата опасны, это тебе не пруд в дворцовом саду… Стоит ошибиться в расчетах – лицей взорвет, а нас на атомы разметает!
– Для этого мне и нужны твои расчеты. – Егор поглядел на нее с надеждой. Повернувшись к Вильгельму, добавил: – И твоя сила, чтобы справиться с охранными заклинаниями. – Закончил же просьбой к Марусе: – И твое знание коридоров Медвежьего дома.
Вильгельм качнулся на стуле, глянул из-под челки.
– И когда же ты предлагаешь это сделать?
Егор обвел взглядом друзей: смешливую Марусю, горделивого Вильгельма, серьезную Галину.
– Сегодня, – сказал он с чувством.
Галина подняла брови.
– Сегодня?! А как же бал?! Приедут гости… императрица!
– Мне страсть как нужно поговорить с князем вперед дуэли. Если отправимся во время танцев – никто и не заметит. Что может стрястись?
– Вот и я так думала, оставляя дома банку эфирного спирта на подоконнике, – вставила Маруся. – А на рассвете солнце ударило, и ка-а-ак… – она многозначительно замолчала.
– Вот то-то же, – подтвердила Галина. – Сбежать в тот вечер, когда в Лицей пожалует императрица и остальные высокие гости? Если нас не хватятся на балу, то погубит охранное заклинание и соляной порог. Или мы ошибемся с вратами. Или попадемся медвежьей охране. Или погибнем под лапой сумасшедшего князя. И даже если все это пройдем успешно – нам ни за что не управиться до полуночи! И ради чего, Водолоп? Ради того, чтобы доказать что-то Пиявке?
От этих ее последних слов Егор заледенел. Воспоминание вспыхнуло в его памяти. Воспоминание, которое он все эти годы сам от себя надежно прятал.
Торжественная зала водяного дворца. Стены, драпированные черным, спущенные в трауре знамена. В центре, на возвышении, отделанный перламутром гроб, а внутри – незнакомый вздутый старик с восковым лицом и обвисшими усами, в котором едва можно было узнать великого водяного. Егору хотелось бы скользнуть угрем в родной пруд, забиться в ил и ничего не видеть, но приходилось стоять, глотать слезы, слушать торжественный шелест платьев.
Тогда-то, в самый тяжелый миг, он и увидел тетушку. Вырвавшись из рук гувернера, он бросился к ней, схватился за юбку, уткнулся лбом в кружева на корсете. Она обняла его в ответ, крепко прижала. В груди ее рокотало, будто бил там горный ручей. Она все гладила волосы Егора, прижималась щекой и шептала: «Милый мой, хороший мальчик, как же так… да как же так…» И все стало хорошо, и страх прошел, и чувство, что он один на всем свете, – нет же, у него есть родное, доброе, любящее сердце. Егор плакал, вжимаясь все теснее, как вдруг услышал тихий вздох и шепот: «Да только сердцем трон не удержишь…»
Слов этих Егор тогда не понял, так что мгновенно забыл их, задвинул в голове на самые дальние задворки, и всплыли они годы спустя. На том самом балу, где княгиня Нежитская рассказывала кому-то о ночи, когда императрица сняла перчатки. Вот тогда слова вернулись – и впились, крепко вгрызлись в мысли. Верить в подобное было невозможно, Егор отсек воспоминание, словно заплесневелый кусок хлеба с горбушки, но место отреза тихонько зудело, кровило, напоминало о себе при каждом шепотке, каждом намеке, каждом знающем взгляде – а их было немало! И вот сейчас, после слов «все ради чего – чтобы доказать что-то Пиявке?», оказалось, что плесень давно пустила корни, заразила ядом разум, назрела нарывом. Все доводы, что прежде убеждали его, теперь наполняли страхом.
Нет, пора признать истину: доказательство нужно Егору – или он не сможет смотреть в глаза государыне на балу сегодня. Он должен знать, что случилось той ночью. Знать, обнимал ли он на похоронах единственного родного человека, любимую тетушку, добрую наставницу – или ту, которая за несколько часов до этого сняла перчатки и…