Дарья Пожарова – Два лица Венеры (страница 7)

«Красивый муж – чужой муж», – говорила мама.

Но этот – мой. Вот уже больше пятнадцати лет.

Я улеглась, накрылась по шею успокаивающей мягкостью одеяла и крепко, удовлетворенно уснула.

***

Еще со школы у меня было два лица. Но если хоть кто-нибудь тогда объяснил мне, что я обречена на двуликость, то я бы выбрала другую судьбу. Может, приняла бы обет безбрачия и уехала на далекий остров, в какой-нибудь монастырь, где никто не сможет меня достать. Девочкой я мечтала превратиться в дикую птицу и улететь на юг. Прыгнуть рыбкой в реку.

«И как у рыбы хладной, ни жалости, ни боли…»

Увы, не нашлось предсказателя с магическим шаром, который поведал бы, что я никогда не смогу быть до конца счастлива, и мне нет места ни среди почтенных семейных матрон, ни среди свободных амазонок. Я навсегда застряла где-то между, словно не смогла выбрать сторону, словно не доплыла до нужного берега и навечно осталась посередине реки, трепыхаясь, как заплутавший осетр со сбитым компасом внутри. У меня не нашлось смирения плыть по течению, но и упорства сопротивляться ему. И потому – две жизни, два лица, два родника. Лишь бы посередине не разорвало пополам, и мое тело не унесли глубокие воды.

И я догадывалась – нет, даже внутренне знала по наблюдениям за другими девушками: я не похожа на них, точнее, во мне лишь половина от того, чтобы считаться подходящей подругой в их дружной и беззаботной стайке. Они все мечтали о парнях. И чтобы принимали за свою, приходилось притворяться, хотя меня в ту пору парни совсем не интересовали. Одноклассницы заигрывали с мальчишками, тайком курили взатяжку, представляя поцелуи с парнями постарше. Наперебой учили друг дружку, как нужно по-взрослому, с наигранной нежностью и совсем не детской страстью, но ничуть не вовлекаясь сердцем в эти шалости.

А я не могла. При подходе вплотную мое сердце покидало предназначенные ему пределы, и я отступала.

– Хочешь попробовать? – спросила Оля, вытаскивая изо рта жвачку и бросая через плечо. Она запрыгнула на высокий бордюр у подъезда и уже придвинулась ко мне, но я улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Спасибо, не надо.

– С тобой все нормально? – обеспокоенно нахмурилась Оля.

Издалека посигналили. Миша, уже потихоньку набиравший свою слоновью форму, которой полностью достиг к тридцати годам, стоял, закинув ногу на подножку скутера. Мы знали, что драндулет ему подогнали родители. И все равно он был крутой, в солнечных очках и черной бандане с черепушками, похожий на бандита из фильмов, что мы тогда смотрели по телику, наперегонки отбирая пульты у братьев и сестер.

– Олька! Поедешь кататься?

– Отвали, – крикнула она.

– Езжай, – сказала я подруге, посматривая на ее ухажера.

Он смущенно тряс головой: боялся, что опозорит, не пойдет с ним, и тогда ему при пацанах гонять одному. Уже не так круто, как с девчонкой.

– Ладно. Поеду покатаюсь с этим придурком, а то ведь так и будет сигналить на всю улицу, – Оля спрыгнула с бордюра и пошла к Мише, поправляя на ходу короткую плюшевую юбку и нарочно широко виляя бедрами, словно пародируя Кейт Мосс или кого-то из разнузданных моделей и актрис тех лет. Я игриво присвистнула ей вслед, чтобы ободрить подругу и подразнить ее ухажера.

У меня никого не было. За мной бегал сын нашего учителя математики – очкастый мальчишка на голову ниже меня. Он оставлял записки в моем портфеле и рисовал в туалете надписи, сочетая наши имена. Мы с Олей смеялись над его настойчивостью. О парнях я думала, как о чужой, далекой галактике, о мире журналов под полиэтиленовыми обложками, о сигаретах, сворованных из родительской пачки, о вечерних прогулках под музыку из телефона – прогулках, когда все можно, если заранее сходить в аптеку. Другим девчонкам можно, но не мне.

И даже если бы мне нравился сын учителя математики, мне и тогда в голову бы не пришло пойти с ним за гаражи, в жигули со спущенными колесами. Машину пригнал кто-то из парней. Тайное гнездышко занимали строго по расписанию и заранее оговоренной очереди любые желающие парочки. Оля еще не ходила туда с Мишей, но шепнула мне как-то, что плата – одна резинка, и она уже знает, кто хозяин тачки и кому платить.

– Только попробуй, принеси мне в подоле, – однажды сказала мама. – Нормальные сначала выходят замуж.

– Но ты была беременна, когда вышла за папу, – возразила я.

– Бессмертная, – хохотнула Ида, случайно заглянув на кухню.

– Так, – подняла брови мама. – И ты поди сюда, – притянула она за руку младшую.

– О, ну вот. Спасибо тебе большое, – процедила она мне украдкой. – Пожрать не дадут спокойно, – чертыхнулась сестра, закатывая глаза.

– Если узнаю, что хоть одна из вас снюхалась с кем-то, на одну ногу наступлю, другую дерну. И порву пополам, поняли?

– Да поняли мы все, – вздохнула Ида.

Она с двенадцати лет курила и встречалась с парнем, спускаясь со второго этажа на простыне после десяти вечера и тем же способом возвращаясь обратно под утро, пока я провожала ее непонимающим взглядом, а мама спала, убежденная в исполнении своего запрета. Но Ида никогда, ни разу не попадалась.

– А ты, Венера, прекрати гулять с этой Олей. Она тебе не подруга.

– Да щас! – закричала я. – Ты мне дышать не даешь спокойно!

– Ты как с матерью разговариваешь, – ледяным тоном произнесла она и залепила такую пощечину, что у меня из глаз посыпались искры.

Маленькая кухня закружилась каруселью, сметая в кучу кружки, поварешки, прихватки и портрет моего отца на стене – единственного из ее мужей, кого она так и не смогла полностью уничтожить из памяти. Он не позволил ей, исчезнув сам, как убегает паром вода из свистящего чайника.

Захватив хлеб для своих бутербродов, от которых десятью годами позже у нее разовьется гастрит, Ида тихонько выскользнула в комнату, пока не прилетело и ей.

– Эта Оля – беда, – продолжила мама. – Она тебя портит. Но у тебя мозгов не хватает понять.

– Она моя подруга, – не сдаваясь, настаивала я. – От других людей меня тошнит. Что мне теперь, совсем ни с кем не общаться?

По правде, тошнило меня куда больше от нашей убогой, неблагополучной жизни и от себя самой, нежели от других, более успешных девчонок. Ими я как раз восхищалась, к ним я мечтала примкнуть в один прекрасный день, когда стану их достойной.

– Венера, – вздохнула она, присаживаясь на табуретку, словно для долгого разговора по душам, хотя в нашем доме они были невозможны. – Ты ничего не достигнешь, если будешь якшаться с подобными девицами. Хочешь все профукать? Хочешь лет через двадцать сидеть на такой же кухне, как я?

– Нормальная же кухня. И почти в Москве.

– Посмотри на сестер, – разочарованно сказала мама. – Стелла дурочка. Вот-вот приведет мужа домой. И разродится, конечно, а дальше пойдет в обслугу, на большее можно не рассчитывать. Ладно хоть мужик у нее нормальный, авось потянет. А Ида вообще не хочет учиться, весь дневник краснеет от замечаний, да еще выпивоха, в тринадцать-то лет – вся в папашу, в его подлое отродье. Думает, я не знаю. Возвращается – от нее разит, как от грузчика. Но ты. Такая умная, такая талантливая. У тебя должно получиться. Не погуби себя. Ты должна выучиться как следует, в университете, найти хорошего парня, выйти замуж.

– Я никогда не выйду замуж, мамочка, – я бросилась к ней и обняла сзади, быстро, порывисто, пока она снова не отгородилась от меня.

– Да куда ты денешься, – усмехнулась она. – Все выходят, и ты выйдешь рано или поздно.

– А если я не хочу?

– Потом захочешь. В твоем возрасте я вообще боялась мужчин. Ну, хватит, – сбросила она мои руки. – Ты ведь уже не маленькая, чтобы тискаться.

Мне всегда казалось, точно я из последних сил, превозмогая боль, держу дверь, откуда через крошечную щелку вытекает мамино тепло, и, если отпущу хоть на минуту, дверь захлопнется. Этого я боялась больше всего на свете.

– Но может, я смогу все сама. Найду работу, где хорошо платят. Заработаю квартиру. И зачем мне муж? – возразила я.

– С мужем такие вещи даются легче. К тому же, чего бы ты ни добилась сама, без мужчины женщина не может быть полноценной. Каждой из нас нужна семья. Не спорь, поверь, я жизнь прожила. До этого ты еще дойдешь.

Ида заглянула на кухню, ожидая скандала и пугаясь неожиданной тишины, думая, вероятно, что в порыве ссоры одна из нас зарезала вторую кухонным ножом, как в хронике новостей криминального канала. Услышав нашу умиротворенную беседу, младшая сестра удивленно хмыкнула и скрылась.

В тот вечер я не пошла гулять с Олей. Наш условный сигнал – стук в окно сорванных в соседском палисаднике ранеток – настойчиво, без перерыва продолжался целый час: целый час она ждала меня, но я не откликнулась на ее зов.

На какое-то время мы прекратили гулять вместе. Иногда, конечно, встречались в местной булочной за углом, где Оля частенько покупала хлеб, или в магазинчике, где воровала жвачку, пока продавщица нагнется под прилавок, или на соседней улице от школы, где стреляла у мужиков сигареты. Но теперь я отнекивалась, что гулять мне некогда. Она видела, что я вру, и кажется, втайне страдала. В ее глазах стоял немой вопрос: «За что?» Я тоже скучала по ней, но не хотела злить маму, предпочитая редкие беседы и прохладную отстраненность тотальной, абсолютной молчанке, которой она награждала меня, стоило чуть ослушаться.