Дарья Панкратова – Теперь я рок-звезда, мама, или Генетический код мифической птицы (страница 16)
«Я ещё так молода, а уже докатилась до кушетки психоаналитика», – подливал масла в огонь мозг.
Обладательница чёрных как вороново крыло волос, подстриженных геометричным каре, и выразительных серо‑голубых глаз, Юлия выглядела строгой, собранной и одновременно темпераментной и подвижной.
– Можно сразу на ты, – предложила она, – если тебе будет комфортнее. Рассказывай.
Я рассказала.
– Конечно, можно предположить психосоматическую проблему, – она покрутила в пальцах, украшенных причудливыми серебряными кольцами, какую‑то побрякушку наподобие миниатюрного «ловца снов»23. – И мы с тобой можем долго разговаривать, обсуждая ситуации, которые беспокоят. Можем часами раскапывать, кто из родственников или друзей удружил тебе с отравляющей изнутри установкой или навесил ограничение. А, может, ты сама поставила себе блок, но и это тоже имеет причины – ничто не возникает на ровном месте, у всего есть корни. Способ, который я предлагаю, в подобных случаях более действенный. Мы не роемся в памяти, бродя вокруг да около, тем более что защитные механизмы психики могут не позволять вспомнить травмирующий фактор. Мы идём в глубину подсознания. Исследуем образы в поисках причины беспокойства, находим, разбираемся с этим и отпускаем.
– Понятно, – пробормотала я.
Интересно, насколько у меня сейчас озадаченный вид?
Юлия невозмутимо продолжала:
– В ходе сеанса ты остаёшься в сознании, сообщаешь мне о том, что происходит, о том, что ты видишь и чувствуешь, даёшь обратную связь, а я веду тебя по этому процессу. Весь сеанс пишется на диктофон. Я отправлю тебе запись, потому что при переслушивании могут всплывать новые подробности. Готова?
– Готова.
– Тебе что‑нибудь нужно? Попить, салфетки, в туалет?
– Да вроде бы нет, – удивилась я неожиданной ремарке.
– На сеансах всякое бывает – некоторых даже рвёт. Не переживай, на уровне физиологии ничего опасного нет. Но зачастую люди носят в себе огромное количество подавленных и невысказанных переживаний. Потом это выплёскивается… на самом интересном месте. У тебя не сверхсложный запрос, так что особого треша быть не должно… впрочем, посмотрим.
Захватывающие перспективы перед нами открываются, мрачно подумала я, сбрасывая туфли и укладываясь на диван.
Впрочем, диван был прекрасен.
Он оказался настолько удобным, что расслаблял сам по себе, без аромакурительницы, набитых лавандой подушечек, аудиозаписей с шелестом волн или массажёров для стоп.
– Погнали, – подытожила Юлия, окончательно переключившись на неформальную манеру общения.
И мы погнали.
⁂
Двухчасовой сеанс пролетел как одна стремительная минута; честно говоря, я мало что запомнила. Процесс шёл медленно, со скрипом, и при этом образы сменяли друг друга с головокружительной скоростью; я никак не могла переварить этот парадокс.
Мне казалось, что подобная техника не может работать. В конце концов, где гарантии, что я не начну представлять себе что угодно – любую ахинею, любые мысли, препарировать всё подряд, что взбредёт в голову?
Но на практике всё оказалось иначе. Картинки и видения не выдумывались. Не притягивались за уши. Они словно приходили откуда‑то, были чёткими, вполне конкретными и буквально осязаемыми.
Мягкий, но плотный и выразительный голос Юлии вёл меня по дебрям подсознания. Удивительно, сколько у неё было терпения, чтобы шаг за шагом распутывать клубок, раз за разом повторять запросы, уточнять и помогать расшифровывать детали, нюансы и обстоятельства происходящего.
И в итоге мы действительно нащупали нечто, регулярно вынуждающее меня ощущать импульс отчаянного кашля без видимых причин.
Я увидела это в собственных «чертогах разума».
Образ существа, смахивающего на ежа, которое всякий раз в момент кашля дёргает рубильник, и из устройства, отдалённо напоминающего пушку, разлетается сноп ершистых разноцветных конфетти.
Сдуреть можно.
⁂
Вскоре после сеанса с Юлией мне стало ощутимо легче.
Очередное выступление в составе «Див@хора» прошло без особых эксцессов. Я по‑прежнему не могла понять, как всё это работает и почему оно срабатывает в моей голове. Но факт оставался фактом…
Заодно я поняла причину смутного беспокойства, связанного с концертами, которое только усиливалось. Казалось бы, мне заметно лучше, я уже не захлёбываюсь кашлем, пытаясь выплюнуть лёгкие – ходи на вокал, репетируй в полную силу, выступай не хочу…
Я, оказывается, и не хотела.
В репертуаре хора с лёгкой руки Тамары прочно прописались малоизвестные русские песни, духовные произведения композиторов барокко, старинная европейская музыка, произведения Чеснокова, Рахманинова, Архангельского и так далее.
Это было масштабно и сложно. Это было интересно. Это впечатляло, это было обстоятельно и красиво. Когда на репетициях партии начинали звучать слаженно, когда, наконец, удавался непростой кусок, я испытывала нечто вроде гордости.
Но настоящей радости не было.
Это всё оказалось мне не близко. Академическое звучание – точно не моё. И народные мотивы тоже. Со мной это не резонирует, как ни крути.
Даже стало немного обидно за собственное образование: меня воспитывали на Вивальди и Чайковском, а в школе нас постоянно водили в Капеллу слушать симфонии и кантаты.
Я понимала, что нельзя просто взять и перестать ходить на репетиции. Поэтому в мае поставила Тамару перед фактом: сотрудники редакций начинают разъезжаться по дачам и в отпуска за границу, нагрузка возрастает, и возможности присутствовать в хоре пока нет…
⁂
Пару‑тройку дней после моего финального выступления с девушками в чёрных платьях и жемчужных ожерельях я наслаждалась редким отдыхом, выпавшим на мою долю. Вечерами больше не нужно было спешить в домашнюю студию на Литейном. И не приходилось за полночь вычищать тексты в состоянии насухо выжатого лимона, с головой, из которой не успевали выветриться отрывки безнадёжно застревающей в ней Ave Maria.
Я готовила ужин, устраивала в душе импровизированный спа‑салон с душистым скрабом и пемзой для пяток, а затем уютно сворачивалась калачиком в нише с очередной серией Sherlock BBC без перевода, запущенной на ноутбуке.
Немного переведя дух, я нашла в себе силы прослушать диктофонную запись с сеанса Юлии Берлан.
Гипнодиалог со стороны воспринимался иначе: появлялась возможность подключить мозги. Я надеялась осознать причину кашля, объяснив её с рациональной точки зрения, а не с позиции «проработали – отпустили». С устранением причины, конечно, уходит симптом. Но кто сказал, что я не организую себе в голове новую разрушительную установку? Я способная, я смогу…
По мере прослушивания мне начало казаться, что я вот‑вот разберусь.
Кашлять безопасно – вот в чём, оказывается, дело!
В современном мире во все сферы жизни всё сильнее проникают социальные сети, всё ощутимее их влияние, всё прозрачнее границы между личным и общественным – того и гляди, сотрутся.
Вдобавок мы живём буквально в стране советов. Советчики процветают: каждый второй считает своим долгом указать соседу, как ему жить. Только ленивый не спешит поведать, что тебе следует делать и как именно это нужно делать. Любой желающий раскритиковать чужую позицию или мнение в пух и прах считает, что имеет на это полное право.
Я переживала. Переживала по поводу того, что пишу и как пишу, опасалась, что из‑за недостатка опыта ошибаюсь в партиях вторых сопрано, нервничала, что кому‑то могут не понравиться каверы, которые я выкладываю в Instagram.
Обсуждать, осуждать и критиковать намного легче, чем что‑то сделать; сделав что‑то, бывает непросто обнародовать результат; ещё труднее спокойно воспринимать реакцию окружающих. А я – чем больше я делала, тем сильнее сомневалась по дороге…
Зато – сюрприз – кашлять безопасно!
Болезнь социально одобряема. Зачастую люди охотнее бегут в аптеку, чем в тренажёрный зал или на йогу, считая, что набор разноцветных пилюль и таблеток, как по волшебству, сделает за них необходимую работу. Общество заранее готовит нас к тому, что к старости мы будем обвешаны уймой хронических заболеваний. Некоторые из моих знакомых согласились с этим ещё в свои двадцать пять, причём сделали это с удивительной готовностью.
Словом, болезнь – явление само собой разумеющееся.
За кашель никто не осудит, не раскритикует, а могут и посочувствовать. Он всем понятен и будто оправдан. Никакого риска… ни малейшего, в отличие от истории, в которой ты пишешь или поёшь, сочиняешь или рисуешь, отдавая что‑то в мир, где случайный прохожий может уничижительно пройтись по плодам твоей работы, пробежаться по ним в кирзовых сапогах, проехаться по ним трактором и при этом чувствовать себя на высоте.
«Друзья передают тебе привет», – услышала я голос Юлии и вздрогнула.
Странно! Я не помню, чтобы на сеансе она говорила нечто подобное.
«Какие друзья?»
Так, а это уже мой собственный голос в диктофоне.
«Они сказали, ты знаешь!»
Странно. Действительно странно. Неужели моё сознание в ходе гипнотерапии было настолько отъехавшим?
Возможно, мы с Юлией обсуждали определённых людей… но каким образом она умудрилась передать мне от кого‑то привет?!
«Не понимаю, о чём речь».
«Почему‑то я их вижу. Я, а не ты».
«И как они выглядят?» – По‑моему, даже в сеансе мне стало смешно. Вероятно, от неожиданности.
«Как два размытых пятна. Будто дети кляксы красками нарисовали. Оранжевое и фиолетовое».