Дарья Марак – Письмо себе в 14 (страница 4)

Я беру рюкзак, закидываю его на плечо и подхожу к двери.

— Деньги есть? — спрашивает мама из кухни.

— Есть.

— Ключи не забудь.

— Не забуду.

что я променяю её. Что я влюблюсь в папины обещания и разлюблю её. Что он перетянет меня на свою сторону.

— Мам, я скоро буду, — говорю я мягче, чем планировала. — Всё нормально.

Она кивает, но страх остаётся в уголках её губ.

Я выхожу из подъезда. Отец стоит у машины — старой серебристой «Тойоты», которая помнит лучшие времена. Когда я была маленькой, она казалась мне космическим кораблём. Теперь она просто старая машина с потёртыми сиденьями и сломанным кондиционером.

Отец делает шаг в мою сторону. На его лице неуверенная улыбка. Он не знает, как со мной здороваться. Раньше он обнимал меня, подкидывал, щекотал. Теперь он просто стоит с опущенными руками и смотрит, как я подхожу.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — отвечает он. Голос глубокий, слегка хрипловатый. Папа много курит — я это знаю по запаху его куртки. — Садись.

Я сажусь в машину. Она пахнет сигаретами и освежителем «хвойный лес», который пытается замаскировать запах сигарет, но не справляется. Я пристёгиваюсь и смотрю в окно. Отец садится, заводит мотор. Машина чихает и заводится.

— Как дела в школе? — спрашивает он.

— Нормально.

— Учителя не ругают?

— Ругают.

— А что так?

— Я не слушаю.

Он вздыхает. Смотрит на дорогу. Мы выезжаем со двора, и я вижу в окне кухни мамин силуэт. Она стоит и смотрит нам вслед. Я отворачиваюсь.

— Куда поедем? — спрашивает он.

— Мне всё равно.

— Может, в то кафе на набережной? Там пицца вкусная.

— Как хочешь.

Мы едем молча. В машине играет радио — какая-то старая песня, которую папа слушал, когда я была маленькой. «Я — то, что надо, я — то, что надо, я — то, что надо, детка!» Я помню, как крутился этот диск. Я подпевала, а папа смеялся. Сейчас я молчу. Песня заканчивается, начинается реклама зубной пасты, и я чувствую, как тишина становится невыносимой.

— Ты похудела? — спрашивает папа.

— Нет.

— Выглядишь… повзрослевшей.

— Я отрастила чёлку.

— Нет, не в причёске дело. Ты выглядишь иначе. Как будто… устала.

Я смотрю на него. Он смотрит на дорогу. Его руки на руле — крупные, с коротко подстриженными ногтями. Руки рабочего человека. Такими руками он учил меня кататься на велосипеде, завязывать шнурки, собирать конструктор. Теперь эти руки сжимают руль так, будто он боится потерять равновесие.

— Ты тоже устал, — говорю я.

Он кивает.

— Бывает.

— Бывает постоянно.

Он не отвечает. Мы паркуемся у кафе. Выходим. На улице ветрено, я ёжусь. Папа замечает, снимает свою куртку — огромную, мужскую — и накидывает мне на плечи.

— Не надо, — говорю я.

— Надень, простынешь.

— Не простужусь.

— Вика, надень, пожалуйста.

Я надеваю. Куртка тяжёлая, пахнет табаком и одеколоном. Когда-то я любила этот запах. Я зарывалась носом в папину грудь и чувствовала себя в безопасности. Сейчас он просто чужой запах на чужой куртке.

Мы заходим в кафе. Оно называется «Уют» — типичное место с кожаными диванчиками и бумажными салфетками в держателях. Я сажусь лицом к окну, он — напротив. Официантка приносит меню. Я смотрю на названия, но не вижу их. Я смотрю на отца поверх картона.

— Ты что будешь? — спрашивает он.

— Всё равно.

— Пиццу? Маргариту?

— Ага.

— И сок?

— Воду.

Он заказывает. Официантка уходит, и мы остаёмся наедине с тишиной. Она становится третьим участником нашего обеда — тишина. Она садится между нами, кладёт локти на стол и смотрит на нас с вызовом.

— Я скучаю, — вдруг говорит отец.

Я поднимаю взгляд.

— По тебе, — уточняет он. — Я каждый день о тебе думаю. Каждый день хочу позвонить, но не знаю, что сказать. Потому что каждое моё слово ты встречаешь в штыки.

— Я не встречаю в штыки.

— Встречаешь. И я понимаю. Ты злишься. Ты имеешь право злиться.

— Я не злюсь.

— Врёшь.

— Не вру.

Он смотрит на меня, и его глаза темнеют.

— Дочь, я знаю, что ты злишься. Я бы тоже злился. Я бросил вашу маму. Я бросил тебя. Я разрушил семью, и теперь пытаюсь делать вид, что всё нормально. Но это не нормально. И никогда не будет нормально.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом прохожие спешат по своим делам — кто-то с сумками, кто-то с детьми, кто-то в наушниках. Обычные люди с обычными жизнями. Я завидую им. У них, наверное, есть нормальные отцы, которые не уходят, не курят в машине, не извиняются через два года после того, как разбили жизнь.

— Зачем ты это говоришь? — спрашиваю я, не глядя на него.

— Потому что это правда.

— Правда? Ты хочешь знать правду? Правда в том, что ты ушёл и даже не объяснил ничего. Ты просто собрал чемодан и ушёл. Я тогда стояла в коридоре, смотрела, как ты зашнуровываешь ботинки, и думала: «Он сейчас скажет, что это шутка». Но ты не сказал. Ты открыл дверь и вышел. Даже не обернулся.

— Я обернулся.

— Что?