Дарья Марак – Письмо себе в 14 (страница 3)

— А вы видели новенькую? Марина? Она такая странная. Одевается как бабка, и ещё у неё логопедические проблемы — картавит.

Другая смеётся.

— Да, я слышала, как она на литературе отвечала. Ужас. Над ней уже весь класс ржёт.

— Надо её как-то… того, — говорит Катя. — Чтобы не расслаблялась. Пусть знает своё место.

Я сжимаю край унитаза. Лера просила меня заступиться. Лера права. Но я ничего не делаю. Я сижу в кабинке и молчу. Потому что боюсь. Боюсь, что если я выйду и что-то скажу, они переключатся на меня. А я не выдержу. Ещё немного — и я рассыплюсь на куски.

Когда они уходят, я выдыхаю. Подхожу к раковине, смотрю на себя в зеркало. Та же мёртвая девочка. Я открываю кран и умываюсь холодной водой. Капли стекают по лицу, и я вспоминаю, как в детстве любила дождь. Я бегала под ним босиком, пока мама не кричала: «Простынешь!» Я была живой. Я чувствовала. Сейчас я чувствую только пустоту.

После школы я не иду домой. Я иду в парк, сажусь на скамейку и смотрю на пустую детскую площадку. Качели скрипят на ветру. Они похожи на призраков — когда-то на них качались дети, а теперь они пустые. Как я.

Я достаю телефон. Открываю галерею. Листаю старые фото. Вот мы с Лерой на море — нам по тринадцать, мы смешные, с мокрыми волосами, обнимаемся. Вот я с папой — он подкидывает меня в воздух, а я визжу от счастья. Вот мама печёт торт на мой день рождения — вся в муке, улыбается. Я смотрю на эти фото и не узнаю себя. Та девочка — счастливая, беззащитная, открытая — умерла. Её убили. И убийца — развод. Или я сама.

В кармане снова вибрирует. Я достаю телефон — и замираю. Новое письмо. Я не слышала, как кто-то подошёл. Я просто вижу конверт, лежащий рядом на скамейке. Белый. Чистый. Как будто его оставили специально для меня.

Я оглядываюсь. Вокруг никого. Только ветер и голые деревья.

Я беру конверт. Руки дрожат. Открываю.

Внутри — листок. Почерк — мой, но взрослее. Те же острые буквы, та же уверенность.

«Привет. Это снова я из 18.

Я знаю, ты не веришь. Думаешь, это сон или розыгрыш. Но это не так. Письма приходят, потому что ты готова их услышать. Даже если тебе кажется, что нет.

Ты сидишь в парке и смотришь на качели. Ты вспоминаешь, какой была. И тебе больно. Я знаю. Я помню этот день. Я помню каждую твою мысль, каждую слезу, которую ты проглотила.

Но послушай. Ты можешь всё изменить. Не завтра. Не через год. Сейчас. С этого момента. Ты можешь встать и пойти домой не через чёрный ход, а через главный. Ты можешь обнять маму, даже если тебе кажется, что вы чужие. Ты можешь написать Лере, даже если гордость кричит: "НЕТ".

Ты не сломана. Ты просто согнулась. А согнуться — не сломаться, помнишь? Ты сама это написала, когда тебе было 14.

Я не скажу тебе, что всё будет легко. Не скажу, что ты перестанешь плакать. Не скажу, что люди перестанут уходить. Но я скажу тебе вот что: ты — сильная. Сильнее, чем ты думаешь. И ты справишься. Не потому, что я это пишу. А потому что ты уже справлялась. Каждый день, когда просыпалась и продолжала дышать — ты справлялась.

С любовью, ты из будущего».

Я перечитываю письмо четыре раза. А потом я делаю то, чего не делала два года. Я плачу. Не тихо, не сдерживаясь. А навзрыд — как в детстве, когда падала и разбивала коленку, и мама бежала меня утешать. Слёзы текут по щекам, капают на бумагу, и я не пытаюсь их остановить.

Потому что впервые за долгое время я чувствую, что меня кто-то понимает. Даже если этот кто-то — я сама из будущего. Даже если это просто буквы на бумаге.

Я сижу в парке и плачу. Ветер дует в лицо. Качели скрипят. А я впервые за два года чувствую, что внутри ещё есть что-то живое.

Я встаю. Вытираю слёзы рукавом толстовки. Прячу письмо в карман. И иду домой — не через чёрный ход, а через главный вход, как написано в письме. Потому что я решила попробовать. Хотя бы сегодня. Хотя бы эту минуту.

Дома меня встречает мама. Она снова на кухне, снова варит суп. Наверное, для неё это способ справиться — стоять у плиты и что-то готовить. Я захожу на кухню. Она оборачивается. В её глазах — удивление, смешанное с надеждой. Я подхожу к ней и кладу голову ей на плечо. Просто кладу. Молча.

Она замирает. А потом её рука ложится на мою голову. Она гладит мои волосы, как в детстве.

— Всё хорошо, — шепчет она. — Я здесь.

И я верю. Хотя бы на секунду.

Ночью я лежу в кровати и смотрю на конверт. Он настоящий. Я не сплю. Я не сошла с ума. Это происходит на самом деле. Я думаю: «Кто ты, Вика из 18? И зачем ты мне помогаешь?»

Ответа нет. Только тишина и свет уличного фонаря за окном.

Я закрываю глаза. Завтра будет новый день. И я не знаю, что он принесёт. Но впервые за долгое время мне хочется узнать.

Глава 2: «Папина суббота»

Суббота — самый ненавистный день недели.

Потому что по субботам я должна видеть отца.

Это началось после развода. Суд постановил: каждую вторую субботу с десяти утра до шести вечера дочь находится с отцом. Формулировка - «общение с ребёнком». Как будто меня можно расписать по часам, как рейс в аэропорту. «Вика Соколова, вылет из детства, прибытие во взрослую жизнь, задержка на неопределённый срок».

Я просыпаюсь в субботу в девять утра, хотя могла бы спать до обеда. Но организм знает: сегодня суббота. Сегодня встреча. И он включает тревогу раньше будильника. Я лежу с открытыми глазами и смотрю в трещину на потолке. Она стала длиннее за эту неделю — или мне кажется? Я провожу по ней взглядом, как по карте. Если смотреть достаточно долго, трещина начинает напоминать реку. Или дорогу. Или след от удара.

Я думаю о письме. О том, что оно лежит под подушкой — первое, из 14. После исчезновения и возвращения я больше не выпускаю его из виду. Я перечитываю его каждое утро и каждый вечер, как молитву, в которую начинаю верить. Строчки въелись в память: «Пожалуйста, не становись той, кого я ненавижу. Пожалуйста, помни, что мы — хорошая. Внутри. Пока ещё».

Сегодня я достаю его и читаю снова. Пальцы дрожат. Я смотрю на круглые буквы, на завитушки, которые я так старательно выводила, и вижу ту девочку — испуганную, но всё ещё верящую. Она смотрит на меня с бумаги, и её взгляд пронзает навылет.

— Прости меня, — шепчу я в пустоту. — Прости, что я стала той, кого ты боялась.

Я убираю письмо обратно под подушку и встаю. Подхожу к шкафу и зависаю. Что надеть? Раньше я наряжалась перед встречами с папой — платье, бантики, кружевные носки. Я хотела ему нравиться. Я хотела, чтобы он гордился, что у него такая красивая дочь. Потом я перестала стараться. Я надевала то, что первое попадётся под руку, чтобы показать: «Мне всё равно. Ты мне больше не нужен».

Сегодня я стою перед открытым шкафом и не знаю, что выбрать. Я хочу, чтобы он увидел меня настоящую — не под маской. Или хочу, чтобы он увидел, какая я стала. Или чтобы он увидел ту, что ещё осталась.

Я выбираю синий свитер — мягкий, с высоким горлом. Мама купила его на прошлой неделе, и я ни разу не надевала. Он пахнет новым — фабрикой, пластиком, чужими руками. Я натягиваю его и смотрю в зеркало. Выгляжу… нормально. Человечно. Синий цвет делает глаза ярче, убирает синяки под глазами. Я отворачиваюсь. Не хочу привыкать к тому, что я могу выглядеть хорошо.

Выхожу в коридор. Мама уже на кухне — она всегда встаёт рано, даже по выходным. Она сидит с чашкой чая и смотрит в окно. Услышав мои шаги, оборачивается. Я вижу, как она оценивающе смотрит на свитер — новый, красивый, тот самый из пакета. Она удивлена, но не показывает. Мама научилась прятать эмоции. Я — тоже. Яблоко от яблони, как говорится.

— Позавтракаешь? — спрашивает она.

— Не хочется.

— Поешь, — она ставит передо мной тарелку каши без моего согласия. — Он тебя, наверное, поведёт в кафе, а там одна вредная еда.

— Ты всё ещё пытаешься его контролировать? Даже сейчас? — спрашиваю я, и голос звучит злее, чем я хотела.

Мама молчит. Она смотрит в тарелку, и её плечи слегка опускаются.

— Я не пытаюсь его контролировать, — говорит она тихо. — Я волнуюсь за тебя.

— Я не маленькая.

— Знаю. Но для меня ты всегда будешь маленькой.

Мы сидим в тишине. Я ковыряюсь в каше, отправляю пару ложек в рот. Еда кажется безвкусной. Я смотрю на маму — на её руки, сжимающие кружку, на седые пряди, которых раньше не было, на морщины вокруг глаз. Она постарела за эти два года. И я знаю, что часть этой седины — моя заслуга.

— Мам, — говорю я, и слово застревает в горле.

Она поднимает взгляд.

— Я… — я не знаю, что хочу сказать. Прости? Спасибо? Я не знаю. — …ничего. Спасибо за завтрак.

Она кивает. Её глаза блестят. Она понимает, что я хотела сказать что-то другое, но не давит. Мама научилась не давить. Потому что если давить — я закрываюсь окончательно.

Звонок в дверь разрывает тишину. Домофон. Я смотрю на часы — ровно десять. Папа никогда не опаздывает. Раньше я думала, что это признак ответственности. Потом поняла: он просто не хочет проводить с нами лишнюю минуту.

— Я открою, — говорю я, хотя мама уже встала.

Я подхожу к домофону, нажимаю кнопку. Экран загорается, и я вижу его — отца. Он стоит на крыльце, в куртке, с лёгкой бородой, которой раньше не было. Он выглядит… постаревшим. Или мне кажется? Я смотрю на его лицо и чувствую, как внутри поднимается тёплая волна — и тут же разбивается о стену обиды.

— Выходи, — говорю я домофону и отключаюсь.