Дарья Марак – Индекс 39 (страница 9)

И он знал, что за это придётся заплатить.

Вечером того же дня Виктор сидел на кухне с бокалом вина, которого не пил. Ольга ушла к подруге — "девичник", как она сказала, но по голосу было слышно, что ей просто нужно было пространство. Кира заперлась в комнате и включила музыку на полную громкость — тяжёлые гитарные риффы сотрясали стены.

Виктор смотрел в окно, за которым шумел дождь, и думал о трещинах.

Трещина в отношениях с Кирой — она росла с каждым днём, с каждым несказанным словом.

Трещина в отношениях с Ольгой — она больше не смотрела на него как на героя, а как на соучастника.

Трещина в системе — он видел её каждый день, но раньше убеждал себя, что это просто тени, игра света.

А теперь трещина прошла через него самого.

"Вы тоже в клетке", — сказал мальчик Коля.

Кира сказала то же самое, только другими словами.

Виктор посмотрел на свои руки. Они дрожали — мелко, почти незаметно. Он не знал, от вина или от страха.

Телефон завибрировал. Сообщение от Кузнецова: "Заключение по Рудневу получено. Завтра в 9:00 совещание. Будьте готовы объяснить свою позицию. Кузнецов."

Виктор прочитал сообщение и не ответил. Он поставил бокал в раковину, выключил свет и пошёл в спальню.

Ольга ещё не вернулась. Кровать была пуста, холодна, пахла её духами — лавандой и чем-то сладким. Виктор лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок.

Где-то в комнате Киры музыка стихла. Он слышал шаги — она ходила из угла в угол, как зверь в клетке.

"Вы тоже в клетке".

— Знаю, Коля, — прошептал Виктор в темноту. — Я знаю.

Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без сновидений, сон — как в пропасть, из которой, может быть, не будет возврата.

Утро субботы. 9:00.

На совещание пришли четверо: Кузнецов, Марина Светлова, юрист Комиссии Сергей Павлович Трофимов — сухой, педантичный мужчина с тонкими губами и пенсне, которое он носил скорее для образа, чем для зрения, — и Виктор.

— Итак, — начал Кузнецов, — у нас проблема.

— Я не вижу проблемы, — сказал Виктор. — Я выполнил процедуру в соответствии с протоколом.

— Вы отказали в понижении ИПН, — вмешался Трофимов. — Несмотря на официальный запрос департамента.

— Официальный запрос не является клиническим основанием. Я несу ответственность за свои решения как специалист. Если я поставлю подпись под заключением, которое не соответствует данным оценки, это будет нарушением этики.

— Этики? — Трофимов поправил пенсне. — Вы работаете в государственной структуре. Здесь этика определяется законом, а не субъективными представлениями.

— Закон требует от меня следовать профессиональным стандартам. Я следую им.

— Господа, — Марина подняла руку, — может, мы успокоимся? Виктор, я понимаю твою позицию. Но ты должен понять и нашу. Департамент настаивает. Если мы не выполним их запрос, они обратятся в вышестоящую инстанцию, и нас просто обойдут.

— Пусть обходят, — сказал Виктор. — Я не поставлю подпись под ложным заключением.

— Даже если это будет стоить тебе карьеры?

Виктор посмотрел на Марину. В её глазах было нечто странное: не угроза, а мольба. Она не хотела, чтобы он уходил. Она хотела, чтобы он подчинился — чтобы ей не пришлось выбирать между профессиональной лояльностью и дружбой.

— Если моя карьера держится на подделке результатов — она не стоит того, чтобы её сохранять.

Наступила тишина. Кузнецов смотрел в стол. Трофимов рисовал круги на листе бумаги. Марина закусила губу.

— Хорошо, — сказал наконец Кузнецов. — Дело отложено на неделю. Я скажу департаменту, что требуется дополнительная экспертиза. За это время... — он посмотрел на Виктора, — ...подумай ещё раз.

— Я не передумаю.

— Подумай, — повторил Кузнецов твёрже.

Совещание закончилось. Виктор вышел из кабинета последним. В коридоре его догнала Марина.

— Ты идиот, — сказала она без злости. — Герой-одиночка. Думаешь, ты изменишь систему?

— Я не пытаюсь изменить систему. Я пытаюсь остаться человеком.

— Человеком? — Марина остановилась. — Виктор, ты создал эту систему. Твои методики, твои алгоритмы — они работают. Теперь ты решил, что они работают против людей?

— Я решил, что любой инструмент можно использовать во зло. И я больше не хочу быть частью этого.

— Тогда уходи из Комиссии, — сказала Марина. — Уходи, если не можешь с этим жить. Но не пытайся саботировать систему изнутри. Ты проиграешь.

— Может быть, — сказал Виктор. — Но хотя бы попытаюсь.

Он повернулся и пошёл к лифту. Марина осталась стоять в коридоре — одна, под серым светом ламп дневного освещения.

Дома его ждал новый удар.

Кира сидела на кухне с ноутбуком и, когда Виктор вошёл, подняла голову. В её глазах был странный блеск — смесь вызова и страха.

— Пап, я подала заявление.

— Какое заявление?

— На досрочную оценку ИПН.

Виктор почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Что? Зачем?

— Мне нужно для поступления в художественный вуз. Приёмная комиссия требует ИПН не ниже 70. Если я получу 70 — я поступлю. Если нет — ну, значит, не судьба.

— Кира, ты не понимаешь. Оценка — это не просто цифра. Это...

— Я знаю, что это, пап. Ты мне триста раз объяснял. Нейросканирование, тесты, интервью. Всё объективно, научно, справедливо. Я верю в систему.

Она сказала это с таким сарказмом, что Виктору стало холодно.

— Кира, прошу тебя, отзови заявление. Дай мне время. Я поговорю с приёмной комиссией, найду другой способ...

— Какой? — перебила она. — Какой другой способ? В мире твоей системы — только один способ. Оценка. Цифра. ИПН. Ты сам учил меня, что это единственный объективный критерий.

— Я был неправ.

Кира замерла. Смотрела на него с изумлением.

— Что?

— Я был неправ, — повторил Виктор. — Система несовершенна. Её используют во зло. Я не хочу, чтобы ты стала её жертвой.

— Слишком поздно, пап, — тихо сказала Кира. — Я уже подала. Меня записали на следующую неделю. К Марине Светловой.

Новый удар. Марина. Его коллега, его ученица, его — теперь — оппонент.

— Я поговорю с ней.

— Не надо, — отрезала Кира. — Я хочу пройти оценку. Честно. Без твоих связей. Пусть система покажет, насколько я "нормальная".

— А если результат будет низким?

— Тогда я узнаю правду. И ты — тоже.