Дарья Марак – Индекс 39 (страница 11)

Виктор молчал, давая ей выговориться. Графики на экране скакнули — пульс участился, альфа-ритм сместился в сторону гаммы. Она плакала, но не издавала ни звука. Только слёзы текли по щекам, и она размазывала их тыльной стороной ладони, словно стесняясь самой себя.

— Я знаю, что я не в порядке, — продолжила она. — Я знаю, что у меня депрессия. Но если вы поставите мне ИПН ниже семидесяти, меня отправят на терапию, и я потеряю работу. А если поставлю выше — меня признают социально опасной, и Аню отдадут в интернат. В любом случае я проиграю. Так какая разница, что я скажу?

— Есть третий вариант, — тихо сказал Виктор.

Она подняла на него заплаканные глаза.

— Я рекомендую амбулаторную программу поддержки для матерей-одиночек. Это не терапия в классическом понимании. Это группа, где вы можете получить помощь без потери статуса. ИПН останется в зелёной зоне, но вы получите доступ к психологу два раза в неделю и к детскому дневному центру при КБП. Вашу дочь будут забирать из школы, кормить, делать с ней уроки. Бесплатно.

— Зачем вам это? — спросила она с подозрением. — Что вы хотите взамен?

Виктор посмотрел на неё. Хотел сказать правду: «Потому что я тоже отец. Потому что я боюсь за своего ребёнка. Потому что если я не начну хоть что-то делать прямо сейчас, то однажды моя дочь окажется на вашем месте, и никто не предложит ей третий вариант».

Но вместо этого он просто сказал:

— Это моя работа.

Она не поверила — он видел это по её глазам. Но кивнула.

— Хорошо. Я согласна.

— Отлично. — Виктор открыл форму заключения и начал заполнять. ИПН — 71. Жёлтая зона, амбулаторное наблюдение. Ниже, чем предварительные 68, но достаточно для того, чтобы система не включила красный флаг. Он добавил примечание: «Рекомендована социально-психологическая поддержка без изоляции. Наблюдение — один раз в две недели».

Он отправил документ в систему, закрыл планшет и поднялся.

— Через три дня получите направление по почте. Если возникнут вопросы — звоните. Я оставлю вам свой прямой номер.

— Спасибо, — она произнесла это так, словно слово весило тонну.

— Берегите себя. И Аню.

Женщина вышла, и Виктор остался один. Он выключил аппарат, протёр датчики спиртовой салфеткой и сел обратно в кресло на колёсиках, откинув голову на спинку.

«Я защищаю общество от хаоса», — повторил он про себя старую мантру, и впервые за много лет она прозвучала как насмешка.

— Ну что, герой, — пробормотал он вслух. — Доволен?

— Чем? — голос заставил его вздрогнуть.

В дверях стояла Марина Светлова. Высокая, худая, с короткой стрижкой и пронзительным взглядом, который, казалось, просвечивал собеседника насквозь. Она была на два года младше Виктора, но в КБП работала уже восемь лет — на два больше, чем он.

— Марина. Ты подслушиваешь?

— Не подслушиваю, а контролирую качество, — она улыбнулась, и в улыбке мелькнула знакомая ирония. — Ты проводишь консультации без наблюдателя. Я решила проверить, не нарушаешь ли ты протокол.

— Я его нарушаю, — признался Виктор. — Я только что поставил ИПН на три пункта выше предварительного. Просто потому, что захотел.

Марина присвистнула.

— Смело. Кузнецов не обрадуется, когда увидит расхождение.

— Кузнецов и не увидит. Я отправил в архив до подписания.

— Хитро, — она вошла в кабинет и села на стул, на котором только что сидела Белова. — Слушай, я тут зачем пришла. У меня завтра сложный клиент. Мальчик, восемь лет. Аутистический спектр, тяжёлая форма. Первичный скрининг — 42 балла.

Виктор поморщился.

— Ему восемь. ИПН для восьмилетки — это нонсенс.

— Закон есть закон. Если вербальный контакт невозможен, а поведение признано социально опасным… — она пожала плечами.

— Кто направил?

— Школа. Он ударил одноклассника. Тот упал, ударился виском о парту — лёгкое сотрясение. Родители мальчика написали заявление, школа подключила соцслужбу. Стандартная процедура.

— Ударил, потому что его спровоцировали?

— Скорее всего. Но это не имеет значения. В протоколе написано: «физическая агрессия». Диагноз — аутизм. Формула простая: особый случай равняется особая мера.

Виктор потёр переносицу. Голова начинала болеть.

— И что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты посмотрел его дело. До того, как я проведу оценку. Мне нужно второе мнение.

— Ты хочешь перестраховаться, чтобы потом сказать «Виктор Павлович подтвердил»?

— Я хочу быть уверена, что не отправлю ребёнка в интернат из-за статистической ошибки, — жёстко сказала она. — Если ты считаешь, что я паникую — скажи. Я приму решение сама. Но если у тебя есть сомнения — я хочу о них знать.

Она протянула ему планшет с открытым файлом. Виктор взял его, пробежал глазами по первой странице.

Имя: Степан Жилин. Возраст: 8 лет. Диагноз: расстройство аутистического спектра, F84.0. Сопутствующие: задержка речевого развития, сенсорная гиперчувствительность.

Причина направления: «агрессивное поведение, представляющее угрозу для окружающих».

Описание инцидента: «На перемене ударил одноклассника по голове учебником. При попытке педагогического вмешательства оказал физическое сопротивление, укусил учительницу за руку».

Виктор перелистнул. Медицинская карта была тонкой — Степа не состоял на учёте у психиатра до этого года, хотя признаки аутизма проявлялись с раннего детства. Мать обращалась к неврологу, проходила курсы коррекции, но официального диагноза до школы не ставили. Диагностировали только в первом классе, после того как учительница пожаловалась на поведение.

— Мать — Анна Жилина, тридцать один год, работает продавцом в продуктовом магазине. Отца нет. Живут вдвоём в съёмной квартире, — Марина продиктовала это наизусть, не глядя в файл. — Она боится, что Степу заберут. Я разговаривала с ней вчера — она на грани истерики. Говорит, что Степа — добрый мальчик, что он никогда не проявлял агрессии без причины, что в тот день его кто-то толкнул, и он просто испугался.

— Ты ей веришь?

Марина помолчала.

— Я верю, что она верит. Но это не отменяет факта: ребёнок с диагнозом, который не может контролировать свои реакции, представляет статистический риск. Если я поставлю ИПН ниже сорока, его отправят в специализированный интернат. Если выше — он останется дома, но без поддержки, и инцидент повторится.

— А если поставить в серую зону?

— Серой зоны для детей не существует. Ты же знаешь. После пятидесяти — домашнее наблюдение с ежемесячным контролем. После сорока — институциональное вмешательство. Сорок два — это приговор.

Виктор посмотрел на цифры. 42 балла. Всего на два пункта выше, чем нужно, чтобы Степа остался с матерью. Два пункта — и жизнь ребёнка меняется навсегда.

— Ты можешь провести повторное сканирование? — спросил он.

— Могу. Но результат будет тем же. Аппаратура калибрована, погрешность — не больше процента. Сорок два — это сорок два.

— Если он сенсорно чувствителен, сканирование могло быть искажено. Шум, свет, незнакомая обстановка — всё это влияет на показатели.

Марина внимательно посмотрела на него.

— Ты предлагаешь мне подтасовать результаты?

— Я предлагаю тебе провести оценку в комфортной для ребёнка обстановке. Дома, с мамой рядом. Если показатели не изменятся — значит, я ошибался. Но если изменятся… — он развёл руками.

— Это не по протоколу.

— Протокол не запрещает альтернативные условия, если они документально обоснованы. Напиши в заключении: «сенсорная гиперчувствительность, рекомендовано повторное тестирование в привычной среде». Система не отклонит.

Марина кусала губу — признак глубокого раздумья. Наконец, она кивнула.

— Хорошо. Я попробую. Но если Кузнецов узнает…

— Он не узнает. Если только ты сама ему не расскажешь.

— А ты? Ты бы рассказал?

Виктор посмотрел на неё. Вспомнил письмо, которое отправил Кузнецову. Вспомнил женщину, которая только что вышла из его кабинета, и мальчика, которого она больше всего боялась потерять.