Дарья Марак – Индекс 39 (страница 8)
— Ты создал этот кошмар, — сказал он вслух и залпом допил кофе.
В Комиссии его ждал сюрприз.
— Виктор Павлович, — секретарша Ирина Петровна, женщина с вечно озабоченным лицом и идеально накрашенными губами, подняла голову от монитора. — Вас просил зайти начальник отдела. Срочно.
— Что-то случилось?
— Не знаю. Он сказал — как только появитесь.
Виктор кивнул и направился к лифту. Начальник отдела, Юрий Борисович Кузнецов, занимал кабинет на шестом этаже — самый большой, с панорамными окнами и кожаным диваном для посетителей. Виктор работал с ним двенадцать лет и знал его как человека жёсткого, но справедливого. Кузнецов не любил интриг и ценил профессионалов. Но в последнее время его лицо всё чаще выражало усталость — как у человека, который пытается удержать плотину, дающую трещины.
— Войдите, — раздалось на стук.
Кузнецов сидел за столом, заваленным бумагами. Ему было под шестьдесят, коренастый, с седыми усами и лысиной, которую он не пытался скрыть. На нём была рубашка с коротким рукавом — несмотря на прохладную погоду, в кабинете было жарко от работающего компьютера.
— Виктор, присаживайся.
Виктор сел. Кузнецов не предложил кофе — плохой знак.
— Я вызвал тебя по делу Руднева, — сказал Кузнецов без предисловий. — Ты отложил отправку заключения. У тебя есть причины?
— Есть, — сказал Виктор. — Я считаю, что запрос на понижение ИПН недостаточно обоснован.
— Недостаточно обоснован? — Кузнецов поднял бровь. — Запрос подан официально, подписан руководителем департамента, есть обоснование.
— Обоснование — "дестабилизирующие публикации". Это политическая формулировка, не клиническая. Если мы начнём понижать ИПН за содержание статей, мы превратим Комиссию в орган цензуры.
Кузнецов откинулся на спинку кресла и долго смотрел на Виктора. В его глазах было что-то странное: не гнев, не раздражение. Понимание.
— Ты прав, — сказал он тихо. — Формально ты прав.
— А неформально?
— Неформально это приказ. Сверху. Не я его придумал, не я его подписывал — но я обязан его выполнять. И ты тоже.
— Юрий Борисович, мы — психологи. Мы должны следовать этике, а не приказам.
— Этике? — Кузнецов усмехнулся — горько, как человек, который давно перестал верить в сказки. — Ты работаешь в Комиссии двенадцать лет. И до сих пор веришь, что этика — главное? Мы — винтики, Виктор. Винтики в машине. Если винтик начинает думать — машина его выбрасывает.
— Тогда, может, не стоит быть винтиком?
Кузнецов посмотрел на него с внезапной остротой.
— Ты хочешь уйти?
— Я хочу делать свою работу честно.
— Это одно и то же? — тихо спросил Кузнецов.
Виктор не ответил.
Они сидели в тишине, нарушаемой только гудением компьютера. За окном начался дождь — крупные капли бились о стекло, стекая вниз мутными дорожками.
— Делай, как считаешь нужным, — сказал наконец Кузнецов. — Но знай: если ты не отправишь заключение сегодня, завтра оно уйдёт с подписью Светловой. И тогда у тебя будут проблемы.
— Спасибо за предупреждение.
— Я не предупреждаю, — Кузнецов покачал головой. — Я прошу тебя подумать. Ты хороший специалист, Лаврентьев. Лучший в отделе. Не позволяй эмоциям разрушить твою карьеру.
— А если моя карьера уже разрушила мои эмоции?
Кузнецов не ответил. Он опустил глаза и начал перебирать бумаги — жест, который означал: разговор окончен.
Виктор встал и вышел. В коридоре он столкнулся с Мариной Светловой. Она стояла у окна, держа чашку кофе, и смотрела на дождь.
— Ну что? — спросила она, не оборачиваясь. — Поговорил с начальником?
— Поговорил.
— И что решил?
— Ещё не решил.
Она повернулась и посмотрела на него с сочувствием — искренним или притворным, Виктор не мог понять.
— Виктор, я понимаю тебя. Правда. Ты чувствуешь, что система несовершенна. Что у неё есть перекосы. Но, согласись, лучше система с перекосами, чем никакой системы вообще.
— Лучше для кого?
— Для всех. Для общества. Ты помнишь, что было до ИПН? Хаос. Теракты. Массовые убийства. Мы остановили это.
— Мы остановили это ценой свободы.
— Свобода — это роскошь, которую может позволить себе только здоровое общество, — сказала Марина с пугающей убеждённостью. — А для здорового общества нужен контроль. Не жестокий. Просто... достаточный.
— Ты правда в это веришь?
Марина отпила кофе, не сводя с него глаз.
— Я верю в порядок. В то, что хаос разрушает всё, что мы построили. Я видела, что бывает, когда нет границ. Моя мать — наркоманка. Она умерла, когда мне было двенадцать. Она была "свободной". Свободной уколоться очередной дозой и сдохнуть на лестнице в подъезде.
Виктор молчал.
— Я не хочу повторять её путь, — сказала Марина. — И не хочу, чтобы кто-то другой его повторял. Если для этого нужны границы — пусть будут границы.
Они стояли друг напротив друга — двое психологов, которые смотрели на мир с разных сторон одной пропасти.
— Ты хороший человек, Виктор, — сказала Марина, допив кофе. — Но иногда ты слишком много думаешь. Просто делай свою работу. Это легче.
Она ушла, оставив его одного в коридоре. Дождь за окном усиливался.
Виктор вернулся в кабинет и открыл дело Руднева. Посмотрел на незаконченное заключение. Потом открыл ящик стола и достал старую фотографию — ту самую, с конференц-зала, где он стоял молодой и счастливый.
Он взял её в руки. Провёл пальцем по стеклу.
— Прости, — сказал он человеку на фотографии. — Я не оправдал твоих надежд.
Он положил фотографию в ящик лицом вниз.
И открыл пустой документ.
Сохранил. Распечатал. Подписал.
Потом открыл дверь кабинета и пошёл к секретарше.
— Ирина Петровна, отправьте это начальнику отдела.
— Сегодня?
— Сейчас.
Он вернулся в кабинет и сел. Сердце билось быстрее обычного — не от страха, а от странного чувства, которое он не испытывал уже много лет.
Свободы.
Он сделал то, что считал правильным. Впервые за долгое время.