Дарья Марак – Эффект бабочки в школьной столовой (страница 4)

Что делать? Если я расскажу — я предам её. Если смолчу — я стану соучастником. Я думал об этом весь день, на уроках, на физре, в столовой. Я жевал булку и не чувствовал вкуса.

После уроков я провожал Леру до дома. Она молчала. Я молчал. У подъезда она остановилась и посмотрела на меня.

— Ты расскажешь?

— Нет.

— Обещаешь?

Я смотрел на неё и думал: если я скажу «да», я совру. Потому что я не знаю, смогу ли молчать. Если начнутся допросы, если вызовут родителей, если кого-то посадят — я не выдержу.

— Обещаю, — сказал я.

Она кивнула и ушла.

Я стоял у подъезда и смотрел, как она поднимается по лестнице. На третьем этаже зажёгся свет. Она дома.

Я развернулся и пошёл домой. По дороге я достал телефон и написал ей:

Я: Держись. Всё будет хорошо.

Лера: Спасибо.

Я: Завтра увидимся.

Лера: Ага.

Я убрал телефон и пошёл дальше. В голове билась одна мысль: «Что делать?»

Я не знал ответа.

Дома было пусто. Папа в рейсе до пятницы. Я включил свет, бросил рюкзак в углу, достал из холодильника пельмени и поставил воду. Стоял у плиты и смотрел, как пузырьки поднимаются в кастрюле.

Я думал о Лере.

Она была моим лучшим другом. Мы прошли через всё — её родители развелись, у меня умер дедушка, она съезжала по математике, я ссорился с отцом. Мы всегда были рядом. Я знал её — нет, я думал, что знаю — лучше всех. Я думал, что она неспособна на подлость. Что она добрая, честная, правильная.

А она подложила кнопку учительнице.

Зачем? Ради мести? Ради мамы? Ради справедливости?

Я понимал её мотивы. Правда понимал. Её мама сидела без работы, Лера видела, как она плачет по ночам, как считает копейки. Ковалёва была стервой, которая уничтожила её семью.

Но это не оправдывало поступок.

Нет таких обстоятельств, которые делают месть правильной. Меня так учили. Папа говорил: «Макс, если ты зол — ударь грушу, пробеги круг, напиши письмо и сожги. Но не делай больно другим. Потому что это не делает тебя сильнее. Это делает тебя таким же, как они».

Я налил пельмени в тарелку, сел за стол и начал есть. Пельмени были безвкусными. Всё сегодня было безвкусным.

Я достал телефон. Зашёл в школьный чат. Там уже обсуждали Ковалёву.

Аня З.: Слышали? Ковалёва сломала копчик Дима П.: Кто-то подложил кнопку! Саша К.: Кто бы это мог быть?) Аня З.: У неё врагов до хрена Олег Т.: Может, сама села? Она ж старая уже Рита М.: Прекратите. Человек в больнице. Это не смешно

Я смотрел на сообщения и чувствовал, как внутри закипает гнев. Они смеялись. Им было весело. Ковалёва лежала в больнице с переломом, а они шутили.

Но потом я поймал себя на мысли: я тоже хотел посмеяться. Потому что Ковалёва была стервой. Потому что она заслужила. Потому что справедливость.

Но какая это справедливость? Подлость в ответ на подлость?

Я отложил телефон и лёг на диван. Смотрел в потолок. Думал.

Я обещал молчать. Но если кого-то посадят — я не прощу себе.

А если Леру посадят — я не прощу себе вдвойне.

На следующий день — среда — всё пошло по пизде.

Я пришёл в школу и сразу понял, что атмосфера изменилась. В коридорах было тише, чем обычно. Учителя ходили с каменными лицами. На стенде висело новое объявление:

«Внимание! В школе произошёл акт вандализма и нанесения телесных повреждений. Виновный будет найден и наказан по всей строгости. Администрация просит всех, кто владеет информацией, обратиться к директору».

Я прочитал объявление и почувствовал, как холодеют руки.

Я нашёл Леру на третьем этаже. Она стояла у окна и смотрела на улицу.

— Ты видела? — спросил я, подходя.

— Видела.

— Страшно?

— Страшно, — сказала она. — Но я ничего не могу изменить.

— Можешь. Признаться.

Она резко повернулась и посмотрела на меня.

— Ты с ума сошёл?

— А если найдут?

— Не найдут.

— Откуда ты знаешь?

— Я была осторожна. Я вытерла ключ. Никто не видел.

— Рита видела.

Лера побледнела.

— Рита не расскажет. Она моя подруга.

— Она твоя подруга, — повторил я. — Лер, я твой друг. И я говорю тебе: признайся. Пока не поздно.

— Нет. — Она покачала головой. — Я не сяду в тюрьму из-за этой стервы.

— Никто не сядет в тюрьму. Просто признание. Ты извинишься, заплатишь штраф, тебя поставят на учёт. Всё.

— Исключат.

— Может быть.

— А мама? Что будет с мамой? Она и так еле дышит. Если меня исключат — она умрёт.

Я молчал. Потому что она была права.

— Я не скажу, — повторила она. — Ты обещал молчать. Держи слово.

Она развернулась и ушла.

Я остался стоять у окна. За стеклом было серое небо. Октябрь. Ветер гнал листья по асфальту.

Я думал: если я расскажу — я потеряю Леру. Если не расскажу — я потеряю себя.

В четвёртый урок — алгебра — в класс снова зашёл завуч. На этот раз он был серьёзнее.

— Ребята, — сказал он. — Директор собирает линейку в актовом зале. Все классы. После пятого урока.